Она положила руки ему на плечи, долго глядела ему в глаза, потом поцеловала. Когда их губы соприкоснулись, она вздрогнула. Лестер тоже чуть пошатнулся. Дженни увидела его эмоции и изо всех сил попыталась заговорить.
– Тебе пора, – твердо произнесла она. – Уже темнеет.
Он ушел и все равно знал, что больше всего хотел бы остаться; она все еще была для него единственной женщиной на свете. А Дженни сделалось легче, хотя барьер между ними все еще существовал во всей своей непреклонности. Она не пыталась объяснить или исправить моральную и этическую путаницу нынешней ситуации. В отличие от многих, она не стремилась вместить океан в чайную чашку или ограничить движение вселенной посредством пучка веревок, именуемого законом. Лестер все еще немного ее любит. Летти он любит тоже. Ну и хорошо. Когда-то она надеялась, что, кроме нее, ему никто не нужен. Раз это оказалось не так, значит ли это, что его любовь ничего не стоила? Она так не считала. Она так не чувствовала. И он тоже.
Течение событий за пятилетний период было отмечено явным расхождением занятий Лестера и Дженни в разных направлениях – за это время они естественным образом обустроились каждый в своей сфере, не поддерживая, или почти не поддерживая, тех взаимоотношений, на которые могли намекать их несколько встреч в «Тремонте». Светская и финансовая жизнь накладывала на него поначалу много ограничений. Она вела его путями, на которые ее усталую душу никогда не влекло. В то же время эти годы вернули ее к той чрезвычайно простой жизни, которая, как она однажды вообразила в Каире, снова ее ожидала. В очень приличном, но не слишком шикарном районе неподалеку от Джексон-парка, в Саут-сайде, стоял простой домик, где она уединенно жила в компании одной лишь приемной дочери, девочки с каштановыми волосами, взятой из «Западного приюта для лишенных поддержки», в чем ей оказал помощь мистер Дуайт Л. Уотсон, адвокат Лестера. Соседи по этому милому району знали ее под именем миссис Дж. Г. Стовер, поскольку она по размышлении решила, что от имени Кейн лучше отказаться.
Мистер и миссис Кейн, находясь в Чикаго, занимали красивый особняк на берегу озера, где в стремительной и временами едва ли не пиротехнической последовательности устраивались вечеринки, балы, приемы и ужины. Миссис Кейн была не только любительницей блестящей светской жизни, но и замечательным ее организатором. Она обладала острым умом, тактом и воображением, обзаведясь множеством друзей. Быть среди ее светских гостей считалось честью, которой многие жаждали и которой многие дорожили. Ее способность оценивать людей, к свету не принадлежащих, но заслуживающих приглашения и публичных одобрений, почти никогда ее не подводила.
Лестер же в известном смысле сделался любителем спокойного и полного удовольствий существования. Он вычеркнул из списка знакомых и партнеров всех тех, кто проявил себя с несколько сомнительной стороны, норовил фамильярничать, демонстрировал безразличие или попросту говорил лишнее в течение известного периода, от которого у него сейчас остались разве что воспоминания. Он был директором, а в ряде случаев и председателем совета директоров, девяти наиболее значительных финансовых и коммерческих организаций региона – «Объединенных двигателей Цинциннати», «Западных заводов тигельной стали», «Объединенной каретной ассоциации», Второго национального банка Чикаго, Первого национального банка Цинциннати и нескольких других, равных им по важности. Он никогда не принимал личного участия в деятельности «Объединенной каретной ассоциации», предпочитая действовать через представителя, вышеупомянутого мистера Дуайта Л. Уотсона, но очень этой деятельностью интересовался. Своего брата Роберта он не видел и не разговаривал с ним одиннадцать лет. Жившую в Чикаго Имоджен он не видел три года. Луиза, Эми, их мужья и кое-кто из близких знакомых были ему практически чужими. Фирму Найта, Китли и О'Брайена он к своим делам не подпускал никогда.
