Дело в том, что Лестер, в дополнение к тому, что сделался несколько флегматичен, стал решительно скептическим в своих взглядах на жизнь. Он не мог понять, что это и зачем. В отдаленные от них эпохи случилась странная вещь. В процессе эволюции сами по себе возникли крошечные клеточные организмы, очевидно, размножавшиеся делением, быстро научились объединяться с другими, организовывать себя в виде тел – странных разновидностей рыб, животных и птиц, – пока наконец не научились организовываться и в человека. Со своей стороны, состоящий из самоорганизующихся клеток человек начал добиваться комфорта и иных аспектов существования посредством объединения и организации с другими людьми. Зачем? Одному богу известно. Вот он сам, одаренный необычным разумом и определенным количеством таланта, который унаследовал и определенное богатство – он считал теперь, что вряд ли того заслуживал, просто повезло. Но он не мог и утверждать, что этого богатства больше него заслуживал кто-то еще, поскольку он распоряжался им столь же консервативно, конструктивно и практично, как и любой рядом с ним. Он мог бы родиться бедным и тоже был бы доволен жизнью, как и любой рядом с ним – но не более того. Зачем тогда ему жаловаться, волноваться, размышлять – разве мир не движется поступательно вперед по собственной воле, независимо от него? Именно так и есть. А зачем ему в таком случае вообще беспокоить себя по этому поводу? Незачем. Временами ему казалось, что все вообще могло и не начинаться. Идея же воспетого Теннисоном божественного творения мало его привлекала, поскольку не была основана на фактах. Миссис Лестер Кейн была примерно того же мнения.
Миссис Дж. Г. Стовер, проживающая в Саут-сайде со своей приемной дочерью Роуз Перпетуей, не имела по вопросу смысла жизни определенного мнения. У нее не было той отчетливой рассудительности, которой обладали мистер или же миссис Лестер Кейн. Она многое повидала, много страдала, успела кое-то прочитать, но без особой системы. Ее сознание никогда не могло принять концепцию специализированного знания. История, физика, химия, ботаника, геология и социология не занимали у нее в мозгу отдельных разделов, как у Лестера и Летти. Их заменяло чувство, что мир движется странным и неустойчивым образом. Насколько можно судить, никто себе ясно не представляет, в чем его смысл. Люди рождаются и умирают. Некоторые полагают, что мир был создан шесть тысяч лет назад. Некоторые – что ему миллионы лет. Кто-то, как ее отец, думает, что существует персонифицированный Бог, кто-то – что никакого бога нет. Что до самой Дженни, она чувствовала, будто что-то должно быть, направляющий разум, который создал все прекрасное – цветы, звезды, деревья, траву. Природа так прекрасна! Даже если отдельные события бывают временами жестоки, красота остается. А цвета, оттенки, чувства, смех, радостное расположение духа, красота юности – как они все смягчают перед грубыми лицами голода, холода, безразличия, алчности. Она не могла понять, что и зачем в жизни, но та казалась ей прекрасной, как и в юности. Человек как-то выживает в любых обстоятельствах.
С тех пор как она переехала в этот дом, Лестер навещал ее пять раз – один из них в первую неделю, когда она только начинала обустраиваться, и еще раз через две недели, когда уже обустроилась. Через три месяца он заехал посмотреть на приемыша Роуз Перпетую и назвал ее умницей. Всякий раз он появлялся в легкой коляске, запряженной парой очень мило подходящих друг к дружке гнедых. Через шесть месяцев он приехал снова, сказав, что последние три месяца был в отъезде, после чего не появлялся больше года. С тех пор она не видела его совсем, не считая фотографии в газете как одного из переговорщиков во время забастовки городского трамвая. Имя миссис Лестер Кейн в газетах появлялось часто, и однажды Дженни прочитала там, что они собираются переехать в Нью-Йорк. Ее слегка кольнуло понимание, что в Чикаго она теперь совсем одна, но это следовало перенести. Она приняла близко к сердцу услышанную однажды цитату, которая не исцелила ее окончательно, но отчего-то принесла небольшое облегчение: «Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым»[1]. Иногда это казалось ей таким верным – вот только не размышлять она не могла.
Как уже говорилось, по натуре Дженни была деятельной персоной. Так было, и это качество никогда ее не покидало. Она любила быть занятой, хотя, работая, постоянно думала. В эти дни она приобрела телесную величавость – не то чтобы сделалась неприлично толстой, но корпулентной, с выраженными формами и гладким, несмотря на все заботы, лицом. Глаза у нее были серые, печально-просительные. Волосы оставались такого же темно-каштанового цвета, но с проседью. Люди, ее соседи, говорили о ней как о мягкосердечной, доброй и приветливой. Они ничего не знали о ее происхождении, лишь то, что раньше она жила в Сэндвуде, а до того – в Кливленде. Прошлое она тщательно скрывала.
