Человеку, согласно старинным представлениям, или, вернее, общепринятой библейской формуле, отмерено семьдесят лет. Число это так укоренилось в сознании нашей расы от частого повторения, что кажется самой неоспоримой истиной. Между тем человек, даже будучи во власти иллюзии, именуемой смертью, самой природой создан, чтобы пятикратно пережить время собственной зрелости, и способен жить так же долго, как и его душа – если бы он только знал, что живет именно душа, что возраст – иллюзия, что смерти нет. Однако данная идея человеческой расы, выведенная из непонятно каких материалистических заблуждений, остается устойчивой, и в соответствии с этой воспринимаемой с таким страхом математической формулой ежедневно регистрируется множество смертей.
Лестер этой формуле верил. Он находился во власти иллюзии, что умереть следует в соответствии с предписанием. Все умирают. Чем он лучше? Его возраст приближался к шестидесяти годам. Он думал, что жить ему остается в лучшем случае лет двадцать, а то и меньше. Но он прожил свою жизнь в комфорте и чувствовал, что жаловаться не на что. Если смерть неизбежна, то пусть приходит. Он готов встретить ее в любой момент и не станет ни жаловаться, ни сопротивляться. Жизнь в большинстве своих аспектов так или иначе лишь клоунада.
Он признавал, что по большей части она только иллюзия – что было несложно доказать. Иногда подозревал, что она иллюзорна целиком. Устройством своим она очень напоминала сон, это правда, иногда даже настоящий кошмар. Всем, что имелось в его распоряжении, чтобы поддерживать представление о ее реальности, час за часом и день за днем, были контакты с теми или иными предположительно материальными ее проявлениями – людьми, собраниями совета директоров, индивидами и организациями с их разнообразными планами, светскими мероприятиями его жены. Летти любила его как великолепный экземпляр умудренного жизнью философа. Она, как и Дженни, обожала то солидное, уверенное, флегматичное настроение, с которым он встречал любые неприятности. Ни удачи, ни неудачи Лестера внешне не возбуждали и не беспокоили. Он не желал бояться. Он не желал отказываться от своих убеждений и чувств, его обычно приходилось заставлять, но он, даже иной раз поддавшись, не терял убежденности. Он не желал делать ничего – только, как он всегда говорил, «смотреть фактам в лицо» и сражаться. Заставить его сражаться, раз уж иначе нельзя, было несложно – но только в виде упрямого сопротивления. Его планом было до последнего сопротивляться любым попыткам к чему-то его принудить. Если в конце концов все же приходилось сдаться, он это вынужденно делал, но его взгляды на ценность того, чтобы не сдаваться, оставались неизменными даже после капитуляции.
Его представления о жизни все еще оставались решительно материалистическими, глубоко основанными на телесном комфорте, и он, как всегда, по-прежнему хотел для себя всего самого лучшего. Если мебель и предметы обстановки хоть чуть-чуть утрачивали лоск, он предпочитал все вынести и распродать, а в доме устроить ремонт. Если он путешествовал, его ничего не должно было раздражать, насколько это вообще возможно. Впереди должны были двигаться его деньги, прокладывая гладкий путь. Он не любил споров и бессмысленных разговоров, которые называл «пустой болтовней». От всех требовалось либо обсуждать с ним интересные темы, либо помалкивать. Летти его очень хорошо понимала. По утрам она могла взять его за подбородок или тряхнуть руками его тяжелую голову, сказав ему при этом, что он, конечно, зверь, но зверь очень милый.
– Ну да, ну да, – ворчал он. – Я и сам знаю. Надо полагать, я и впрямь животное. А ты сегодня просто ангельский образчик тонкого суждения.
– Ну, хватит тебе, – отвечала она, поскольку он мог резать, как бритва, причем совершенно без намерения обидеть. После чего ему хотелось ее приласкать, как раньше Дженни, ведь в конце концов, даже несмотря на ее энергичную жизненную позицию и понимание того, как все должно быть (и как не должно), она, как он осознавал, более или менее от него зависела. Ей же всегда было так ясно, что он без нее вполне способен прожить. По доброте душевной он пытался это скрывать, делать вид, будто нуждается в ее присутствии, но было очевидно, что на самом деле он легко мог бы от нее избавиться. Но Летти действительно нуждалась в Лестере. В этом ненадежном и меняющемся мире быть рядом с чем-то столь прочным и основательным, как этот медведь, для нее кое-что значило. Это было все равно что находиться рядом с теплым светом лампы среди темноты или близ яркого костра на морозе. Лестер ничего не боялся. Он чувствовал, что знает, как жить и как умереть.
