— И подумайте, вспомните, нет ли у вас каких-то странностей, отклонений от общепризнанных норм… не поведения, нет, а сознания. Мышления. Образа жизни. Мировоззрения. Мироощущения. Ведь что-то в рассуждении других вам кажется наивным и бессмысленным, что-то смешным, непонятным, странным… Ведь так, Нина Васильевна?
— Самым странным в жизни для меня являются мои сны. — Нина вымученно улыбнулась. — Да еще рассуждения мужа… по поводу: как тут не выпить с друзьями, если душа просит.
— Нет-нет! Это не то. Как бы вам объяснить… — Баринов в задумчивости поддернул рукава свитера и принялся чуть-чуть насвистывать сквозь зубы. Нина уже знала его привычку в состоянии напряженного раздумья что-нибудь насвистывать про себя и для себя, что-то без мотива, без особого ритма.
— Ну, хорошо! — Он внезапно оборвал свист. — Зайдем с другой стороны. Как вы относитесь к людям, способным заговаривать зубную боль, останавливать кровь, вылечивать от родимчика младенцев и так далее?
— Почему вы об этом спрашиваете?
— Вы не удивляйтесь. Я еще и не об этом могу спросить.
— Я… я не знаю даже. На мой взгляд, шарлатаны они.
— Вы с ними сталкивались? — быстро спросил Баринов.
— Н-нет, нет! Просто понаслышке…
— Ой ли? Извините.
Нина смущенно опустила голову.
— Смелее, Нина Васильевна, смелее. Дальше этого кабинета ваши слова не уйдут. Вы же знаете.
Историю эту по разным причинам Нина вспоминать не любила и начала издалека…
Она заканчивала пединститут, а Юре оставался еще год, он учился на факультете промышленного и гражданского строительства в институте городского хозяйства. Поженились они за неделю до комиссии по распределению, наивно полагая, что дадут ей «свободный» диплом, не заставят же его, без пяти минут инженера-строителя, ехать за нею в деревню!
Однако муж-студент комиссию не впечатлил, и направили ее в сельскую глубинку учителем физики средней школы. Спасибо недалеко, всего за двести километров от Волгограда, пять часов автобусом по грейдеру и проселочным дорогам.
А через год Юру распределили — так вообще к черту на кулички, в Киргизию, технологом на новый домостроительный комбинат. Правда, с предоставлением квартиры в течение года… Отпускать ее в школе никак не желали, требовали отработать три года полной мерой. Помогла справка о четырехмесячной беременности, и то пришлось потрепать нервы, побегать по кабинетам районо и облоно.
С квартирой, слава богу, не обманули, хотя до рождения Сережи пришлось жить в общежитии, в малосемейке. Поначалу нелегко пришлось, конечно, чужой город, ни родных, ни знакомых. Юре тогда досталось, несмотря на загруженность по работе он и обед варил, и пеленки стирал-гладил, и на молочную кухню бегал…
А потом Сережа заболел, и сильно заболел. Есть перестал, почти не спал — все кричал и кричал. Особенно при кормлении. Как наступало время кормить — начинались обоюдные мучения, и его, и ее. Врачи ничего понять не могли — или не хотели. Отделывались традиционными предписаниями — укропная водичка, теплая пеленка к животику, легкий массаж по часовой стрелке: «Не беспокойтесь, мамочка, перерастет!» А ребенок заходился, синел в крике…
Нинина мама смогла взять отпуск за свой счет, приехала за три тысячи километров. Послушала, посмотрела и решила — сглазили. Даже вычислила, кто. И бабку нашла, что от «сглаза» заговаривает.
— В общем, понесли мы Сережку к той знахарке. Как сейчас помню: деревянный дом где-то на Пишпеке, длинный такой, черный, на барак похожий, но двухэтажный. Единственный подъезд с торца, скрипучая деревянная лестница, длинный темный коридор… Бабка дверь открыла, а я позади мамы держусь, стыдно. И Сережа орет, заходится в крике. А бабка эта — ну, какая там бабка, женщина лет пятидесяти! — как посмотрела на меня, так у меня сердце остановилось, руки сами разжимаются, вот-вот ребенка уроню. Мама что-то пыталась ей сказать, а она на пороге отстранила ее рукой — вот так, властно, бесцеремонно — в меня глазищами впилась, вгляделась, а потом и говорит: «Уходите отсюда. Я вам не помощница. А ты, голуба, — это я, значит, — сумела дитя до такого довести, так сумей и вылечить. А как вылечишь — никогда болеть не будет, пока с тобой живет». Это она мне так сказала и дверь захлопнула.
— Так-так-так! — Баринов даже наклонился в кресле. — Любопытно!.. А дальше?
Нина пожала плечами.
— Полгода ходили по врачам, потом вроде все наладилось. Мама у нас месяца три жила, если бы не она, я уж и не знаю…
— Та-ак!.. Вы можете вспомнить, как лечили сына, какие препараты назначали, процедуры?
