Коровников заерзал на стуле, сердито посопел. Потом коротко глянул на Нину и, отведя глаза в сторону, сказал негромко:
— Вы вот что, гражданочка… Вы уж выдьте отсюдова на пять минуток, а? В кухне посидите пока.
Нина растерянно встала, спрашивая глазами у Баринова — что ей делать?
— Гм… Может, действительно… Извините, Нина Васильевна, вы посидите, а мы с Петровичем выйдем, объяснимся.
— Нет-нет, лучше я сама.
Нина поспешно вышла в огромную прихожую и в недоумении остановилась перед четырьмя одинаковыми дверьми, не считая входную и оставшуюся за спиной. Она осторожно дернула одну, вторую, невольно прислушиваясь к разговору в комнате.
— …Не сможет она, Павел Филиппович.
— Почему так думаешь?
— Образованная она. Не верят они ни во что. А если верят, то с оглядкой да опаской. Для других верят, не для себя. У таких же краев нет, одна серединка. Им бы все пощупать, да потрогать, да понюхать… Да и то! — Нина представила, как Коровников безнадежно махнул рукой. — Что с них взять — книжные люди, матерьялисты!..
Третья дверь вдруг поддалась, и Нина даже не успела улыбнуться такой наивно-доморощенной характеристике, потому что из-за двери ее форменно ударила волна травяных запахов — острых, пряных, терпких, горьких запахов, которые заставили остановиться на пороге с перехваченным дыханием.
Собственно, травяными этими запахами была насквозь пропитана вся квартира, только гораздо слабее. Нина вспомнила, что уже на лестничной площадке, выйдя из лифта, она уловила этот странный для городского кирпично-бетонного жилища букет. Но здесь, за дверью, запах стоял абсолютно одуряющий, бил из темноты наотмашь, легким туманом обволакивая мозг.
Она нашла сбоку косяка выключатель. Неяркая лампочка с трудом просвечивала сквозь навешанные под потолком просторной кладовки снопики разнообразных трав. Нина пригляделась и узнала зверобой, душицу, мяту… Собственно, на этом ее познания в ботанике почти исчерпались. Разве что вон те снопики напоминают крапиву, те — бессмертник, а те — чабрец, но в этом она уже не была уверена. Остальное же травяное изобилие представлялось совершенно незнакомым.
Она огляделась по сторонам. На глубоких стеллажах по трем стенам от пола до потолка лежали тугие матерчатые мешочки, стояли рядами самоклееные пакеты из плотной оберточной бумаги, закупоренные бутылки, банки темного стекла… «Вот таким и должно быть жилье настоящего знахаря!»
Вдыхая пьянящий и будоражащий аромат, Нина постояла еще немного и, спохватившись, закрыла кладовку. За следующей дверью оказалась искомая кухня.
Долго ей скучать не пришлось. Почти следом появился Коровников и молча поманил за собой.
Угощение со стола было убрано. Баринов сидел на стуле у стены и легким жестом указал ей на соседний. Она села, вспомнив свое решение ничему не удивляться, ни на что не обижаться, а ждать дальнейших событий.
Коровников проворно достал из шкафа большую клеенку и простыню, застелил диван. Потом облачился в белый халат с обрезанными полами, смахивающий на куртки, которые Нина видела у поваров. На нее и на Баринова он уже никакого внимания не обращал. Лицо его стало неожиданно сосредоточенным и слегка отрешенным, и он показался Нине гораздо симпатичнее того суетливого и хитроватого мужичка, каким был всего несколько минут назад.
Он внимательно оглядел комнату, будто проверяя, не забыл ли чего, растопыренными пальцами причесал-пригладил седоватую бороду, глубоко вдохнул и выдохнул, вышел на балкон и что-то крикнул вниз, во двор…
На робкий звонок в дверь он поспешил в прихожую. Разговор, донесшийся оттуда, был невнятен и недолог, но можно было разобрать, что разговаривали Коровников и другой мужчина. Коровников спрашивал, мужчина отвечал. Потом входная дверь хлопнула, и вслед за хозяином в комнату вошла молодая женщина с худым, почти изможденным лицом. Щеки ее лихорадочно пылали, даже на неискушенный Нинин взгляд температура у нее была явно повышена. Женщина была в строгой темной юбке и белой блузке с короткими рукавами. Нелепым выглядел большой пуховый платок, который крест-накрест плотно и бесформенно укутывал ее. Она мельком глянула на Баринова, на Нину и сразу отвела взгляд, но в ее глазах Нина успела рассмотреть и страх, и растерянность, и боль.
По знаку Коровникова женщина села на стул, одиноко стоящий посредине. Сам он стал перед ней, склонив голову, заглянул в лицо.
— Ну, голубушка, что с тобой приключилось-то? — голос Коровникова прозвучал неожиданно мягко, даже ласково, что совсем не вязалось с его сосредоточенным видом.
— Грудница у меня, Василий Петрович, — прошептала, потупившись, женщина.
— Что ж, показывай.
Неуклюже, путаясь пальцами, женщина развязала платок и засмущалась, искоса поглядывая на Баринова и Нину, перебирая перламутровые пуговички блузки. А Нина с неловкостью почувствовала себя в театре — в первом ряду партера.
— Не стесняйся, милая, не стесняйся, — Коровников потянул платок с ее колен. — Это врачи, им можно.
