Во-первых, нынешние сослуживцы, а их больше всего — человек 250–300. Сослуживцы по прежнему месту работы — около двух сотен. Во-вторых, соседи по дому — человек 40–50. Далее приятельницы, однокашники, хорошо знакомые, другие люди, не входящие в эти категории — не более сотни. А еще — учителя и ученики в школе, где учится Сережа. Сослуживцы и приятели мужа. Знакомые, приятели и соседи родителей. Продавщицы в соседних магазинах, врачи и медсестры в поликлинике, почтальонша, дворник, кассир в сберкассе, кондукторы в автобусах ее маршрута… на это кладем еще сотню человек. Совсем уж шапочные знакомые — еще сотня-другая… Дикторов телевидения, популярных киноактеров, политических деятелей, писателей и поэтов считать не будем.
И что же — даже тысячи не набирается?
Это среди шести миллиардов жителей Земли. Да ладно — Земли! Среди двухсот восьмидесяти миллионов населения Советского Союза, среди шестисоттысячного города, где живет она сама!.. Это какая же доля процента получается?
И если уж на то пошло, контингент этот очень и очень ограничен и весьма односторонне представлен: у нее нет знакомых музыкантов и композиторов, художников и артистов, летчиков и космонавтов, шахтеров и сталеваров, лесорубов и олимпийских чемпионов, лауреатов госпремий и воров-рецидивистов, генералов и механизаторов, хлопкоробов и депутатов Верховного Совета, оленеводов и водолазов… А также экстрасенсов.
То, что продемонстрировал Коровников, резко выбивалось из общепринятых понятий ее круга общения. Не укладывалось в каноны их мировоззрения.
В принципе к тридцати пяти каждый человек представляет собой уже вполне сформировавшуюся личность — со своими привычками, характером, мироукладом, моралью. Все в сознании устоялось, уложилось, зафиксировалось. Ничего принципиально нового от него ждать уже не приходится. Пересматривать свои взгляды он если и согласен, то в пределах тех доктрин, которые вошли в него, как говорится, с молоком матери.
Научно-популярные журналы типа «Техника — молодежи», «Знание — сила», «Наука и жизнь» время от времени подпитывали интеллектуальную часть общества некоторыми робкими попытками заронить сомнения в железобетонный монолит материализма, публикуя заметки то о телепатии, то о лозоходстве, то о кожном зрении, то о тайне Тунгусского метеорита. А газеты «Труд», «Комсомольская правда» и «Гудок» помещали сообщения о девочке, которая без рентгена видела «червячков» у дяди в желудке, о появлении НЛО над Петрозаводском, о том, как болгарская Ванга помогла соседке найти заблудившуюся козу, а потом предсказала пятого мужа для очередной голливудской кинозвезды… Это в доступной печати. А изустно передавались «верные сведения» о том, что на какой-то особой иконе в дальнем монастыре выступили капли миро, что в соседней области на поле пшеницы за одну ночь появились какие-то странные круги диаметром по нескольку сотен метров, что в забайкальской тайге охотник подстрелил снежного человека, но его добычу КГБ засекретил…
Все это были темы скорее для интеллектуальной застольной беседы, когда каждый в меру сил и способностей старался блеснуть широтой и непредвзятостью мышления, способностью отойти от официальной идеологии. Словом, демонстрировал эдакое легкое фрондирование, своеобразное мировоззренческое диссидентство.
Но одно дело — околоинтеллектуальный треп, другое — реальность настоящего дня. И реальность не кого-то постороннего, не тети Клавина или дяди Петина, а именно твоя…
…Они снова сидели у журнального столика в его кабинете, пили по всем правилам заваренный чай. Баринов выжидательно посматривал на нее, терпеливо и спокойно. Просто ждал, когда же она выскажет свои впечатления, а пока поддерживал разговор ни о чем. Ей почему-то ничего не хотелось говорить, рассказывать, снова бередить то, что она старательно хотела бы не вспоминать. Просто даже касаться вчерашней темы.
Наконец он не выдержал.
— Ну что, Нина Васильевна, каков мой знакомый? Не правда ли, колоритная личность?
— Как личность — безусловно, — согласилась Нина. — Интересный человек. Только не пойму, Павел Филиппович, чем он может помочь лично мне?
— Нина Васильевна, а вы не находите ничего общего между вами? Не чувствуете некоторой внутренней схожести?
— Павел Филиппович, вы заставляете меня чувствовать себя кем-то особенным, отличающимся от нормальных людей. Чуть ли не уродом. Монстром каким-то. Кадавром, — вспомнила она подходящую фигуру из творчества братьев Стругацких.
— Та-ак! — Баринов откинулся в кресле и с каким-то новым выражением посмотрел на нее. — Вы уверены, что человек, отличающийся от среднестатистического гражданина, обязательно должен считаться уродом?
— Смотря по степени его отличий.
— Аристотель, Ньютон, Эйнштейн, Павлов, Куинджи, Майя Плисецкая, Леонардо да Винчи, Чайковский… Перечень подобных «уродов» и «монстров» в человеческом обличии можете продолжить сами.
— Да нет же, я не об этом! — с досадой сказала Нина. — Как вы не понимаете?
