– Так это только потому, что я все их вложил в одну большую Тему, – напомнил ему Виталий. – Тему Тем. И как только Тема прорастёт, денег будет шквал! А то, на что они надеются, это последствия их одержимости деньгами, их жадность. Я всего лишь подыгрываю им, играя свою скромную роль на сцене их порочности. Ведь я прекрасно понимаю, что главное действующее лицо в этой сценке не я, а они сами. Их крик души! Как в той басне, где ворона каркнула во всё воронье горло!2 А вот если бы им было всё равно, сколько у тебя денег, то они и велись бы все не на меня, а на тебя. Но я пока что ни одной такой не видел. Если бы увидел, сразу женился бы! Так что всё, что мне пока остается – только использовать этих поведённых, помогая им себя обманывать. Очаровывать и околдовывать женскими чарами. Или как там они это называют, – усмехнулся он, – втирая мне своими двусмысленными ужимками, что безумно в меня влюбились. Только и надеясь, что они в конце концов поймут, что это был только нелепый предлог для чего-то большего, чем их жадность. Для нашей любви. И осознав это, станут хоть немного лучше.
– Короче, проводишь воспитательную работу с населением, – усмехнулся Банан.
– Это и есть мой крест, который я влачу по жизни. Принося себя в жертву ради людей. Ради любви.
– Ради женского пола?
– Помогая им увидеть свою одержимость и наконец-то хоть что-то у себя в голове переосознать и сделать соответствующие выводы. Ведь разве безумца можно убедить доводами разума?
– Его можно только разочаровать!
– И подтолкнуть к разумности через боль разочарования в своих иллюзиях.
– Каким бы безумным это тебе не показалось? – опешил Банан.
– То есть – именно поэтому! Мы не теоретики. Мы – практики! Мы выжигаем пороки общества на корню. Мечты и практика стоят по разные стороны баррикад. И чем сильнее ты не хочешь работать сам, тем активнее ты мечтаешь о ком-то, кто придёт и сделает всю твою работу за тебя. Но у каждого свой жизненный путь. И если ты сядешь кому-то на шею, твой жизненный путь останавливается и ждет, пока ты с неё не слезешь. Чтобы снова начать над тобой работать. Твоими руками. И твоей и только твоей головой. Пока ты сам не начнёшь шевелиться, в твоей жизни ничего не изменится в лучшую сторону. А не в сторону того, на чью шею ты уселся. Думая, что ты его как-то используешь. В то время как он в это же самое время использует тебя.
Только позже до Банана дошло, когда их пути разошлись, что Виталий всё это говорил ему о нём самом, пытаясь заставить именно его начать думать своей, а не его головой. Пока он его использовал. Пока Банан думал, что из-за отсутствия своей жилплощади, использует его.
И судя по тому, как одна из кандидаток на разделку ложа ускользнула от них, пока Банан был в туалете, с его шапкой, он, покупая на следующий день точно такую же формовку (как была у него в армии – отглаженная утюгом и с пришитыми ушами, заставив насмехаться над собой бойцов на Чукотке, советовавших ему на морозе в минус пятьдесят пять опустить уши, только теперь уже – норковую, так ничему и не научившись), убедился в том, что Виталий говорил ему на счёт этих вертихвосток истинную правду. Так что когда мать снова запела ему о Джонсон, как о более безопасном сексе, он невольно заставил себя к ней прислушаться.
Чуть позже он, конечно же, встретил укравшую у него шапку девушку – прямо посреди улицы.
– Ты забыл у меня свою шапку, – растерялась она от неожиданности, не зная что сказать.
– Я сделал это специально, – усмехнулся Лёша. – Чтобы ты поняла, что я потерял от тебя голову. Потом заберу. Вместе с твоим сердцем.
– Когда? – опешила она.
– Когда ты будешь к этому уже полностью готова, – улыбнулся он. Прекрасно понимая, что шапку его она уже давно продала за копейки и просто пытается хоть как-то замять назревающий конфликт.
– Так ты зайдёшь? – приняла она его слова всерьёз.
– Чтобы ты меня там полностью раздела? – оторопел Лёша, опасаясь и за другие свои вещи.
– И повалила на кровать! – усмехнулась она, поняв что он на неё не злится. – Пошли.
Но Лёша не стал наступать второй раз на эту скользкую уже от желания к нему тропу. Опасаясь уже не столько за свою новую – точно такую же, как она украла – шапку, которую он мог снова в любой момент пойти и купить, сколько за парку в семьсот пятьдесят полновесных тогда долларов, которую он в России уже не сможет себе позволить. Так как таких тут просто нет. И никогда не будет, понимал он.
В эпицентр новогоднего торжества метели из брызг шампанского подруга Ары познакомила Виталия со своей сестрёнкой Люсей. Миловидной хрупкой девушкой. В которую тот, устав от сожительства с истеричной Анжелой, постоянно только и обвинявшей его во лжи, требуя от него скорейшего выполнения его многочисленных обещаний, начал по-юношески влюбляться.
Куражились всей компанией, ездили на ёлки, палки и скакалки. Ледяные сказки, салазки и прочие вылазки. И в первые же дни между Люсей и Бананом установилось что-то вроде дружеского взаимопонимания. Которому воспалённая слизистая ревность Виталия подсовывала самые грязные сексуальные контексты.
