– Мышление – это разведчик, которого бытие посылает в сущность, чтобы стать действительностью. Таким образом, мысль – это сверх-действие. И позволяя не тратить время на обретение горба опыта, является потенцией развития в нас – и через нас – более совершенной и насыщенной действием жизни. Развиваться нужно не потому, что ум – абсолютное благо, а потому что глупость – абсолютое зло! Ум не цель, но – всегда – средство, благодаря которому жизнь достигает своей кульминации. И через это своей практической, а значит – реальной цели. Значит смысл жизни в развитии восприятия до того уровня, на котором жизнь в данный тебе пространственно-временной отрезок от колбасы бытия достигает своей кульминации!
– Тебя послушать, так ты уже всё постиг и всего достиг, – усмехалась она.
– Мудрость не есть, как вещь, но находит своё обнаружение в момент своей экзистенциальной актуализации, – возражал он. – А потому имеет плавающий – поплавковый – характер.
– В смысле – поплавковый?
– Жизненные ситуации постоянно давят на человека, ставя его перед тем или иным моральным выбором. Ведь законы сохранения энергии и мышления тянут его вниз, подсказывая более простые, но более низменные способы их разрешения. И задача действительно умного человека не просто сохранить в таких ситуациях лицо…
– Остаться на плаву?
– Но и блестяще разрешить конфликт, обернув его в свою пользу. А задача мудрого – поиск подобных ситуаций! Помогая себе и другим. Ибо совершенство не в знаниях, а в поступках. Показателем ума является не количество знаний и даже не их качество, а твоё умение ими манипулировать – для достижения конкретных целей.
Или:
– Нельзя называть вещи своими именами.
– Почему это? – удивлялась Т.Н.
– На-звание выражает отношение. То слово, которое ты призываешь, чтобы оно служило характеристикой предмета, выявляя затребываемые тобой свойства из полного спектра его качеств, выявляет то, чего ты от него хочешь, определяя спектр твоих ожиданий. Имя есть вопрошание, спрос, требование. Предрассудок, как утверждение соответствия, навязывание – как внушение твоим прошлым или возможным-будущим – отношения.
Но только с Джонсон он сумел понять, что нельзя недооценивать девушку по её внешности, пока не заведешь с ней более романтичного общения. Рост ниже среднего, не прям красавица.
– Ну, симпатичная и откровенная. И что?
– Узнаешь, она круглая отличница и большая умница! – лишь возразила ему мать, всколыхнув его самолюбие.
И под предлогом «как следует оценить её», попросила его помочь Джонсон с ремонтом её комнаты в четырехкомнатной квартире её родителей. Найдя это отличным поводом для их общения. И по окончании ремонта вынести свой окончательный вердикт. Ни более того.
– Вдруг она и в самом деле тебе понравится? – спрашивала мать, в глубине души прозревая, что он будет зачарован Джонсон в контексте их квартиры. Положительно сводившей мать с ума. Ведь она и сама мечтала туда хоть как-нибудь, каким-то чудом переехать. И нашла для своего чада такую милую возможность. Как Джонсон.
Таким образом, Фил вовсе не разрывался между Т.Н. и Джонсон. Он поворачивался к ним разными полюсами своей души. К Т.Н. – более чувственным и непосредственным. К Джонсон – более возвышенным и зазеркальным. А потому и характер общения с каждой из них протекал сугубо в русле данных поведенческих установок, разбивая на два варианта уже не только его тип восприятия, но и сам логотип мышления, образуя двух совершенно разных взаимоотрицающих субъектов. А это были ни кто иной, как наши старые друзья: похотливый Банан; и недотрога Лёша.
Так что днём он клеил обои в комнате Джонсон, а вечерами клеился к Т.Н. Он не мог понять: хорошо это или плохо? Ведь ни та, ни другая пока что не отвечали ему взаимностью. И, в окончании, решил находить это просто занимательным.
Но на поверку всё оказалось не таким простым и занимательным. Но и – отдавательным. А это уже было для Банана сложным понятием, которое он, послушав Виталия, решительно отказывался понимать. Банан мог отдать им свои деньги, вещи, тело… Но – свободу? С какой стати?
Но им мало было тех денег, вещей и тела, которые он мог бы дать им прямо сейчас. Они хотели бы основательно закрепиться у него на шее. Чтобы он, работая в море, спонсировал бы их всю оставшуюся жизнь. А вещи и тела они спокойно смогут на берегу приобретать и сами. А он, как субъект разворачиваемой им деятельности, избавлявшей их от гнусного физического труда, выступал бы на их фоне как красивое прилагательное, облагораживающее своей поэзией и изяществом их надоедальный быт.
