– Думаешь, я способен испортить ваши отношения? – не менее резко повернулся Банан в его сторону, когда тот снова отскочил влево. – Ведь я знаю, как сильно ты её любишь!
– Ты? – прыгнул он вправо. – Да ты – животное!
– Неужели ты думаешь, – как стрелка компаса поворачивался к нему Банан, – что я готов был испортить нашу дружбу каким-то вульгарным перепихоном?
– Нашей дружбе теперь конец! – крикнул Виталий, и прыгнул ещё левее, а потом резко – вправо и ударил справой.
На которое Банан ответил своей заготовкой слева, готовясь пропустить его удар и сломать его пополам ударом в туловище. Но так как Виталий только имитировал нападение и не подошёл на ударную дистанцию, то и удар Банана не достиг цели. Лишь охладив его пыл, подобно опахалу пройдя снизу вверх вдоль всего его тела.
Единственное, чего я мог хотеть в подобных обстоятельствах, так это развести её на минет! Ведь только тогда были бы и волки сыты и овцы целы! Хотел уже, в сердцах, выпалить Банан ему всю правду.
Но вдруг увидел, что тот начал возню со своей избранницей, важно беря её под руку. Не обращая на него уже абсолютно никакого внимания, как будто Банана и вовсе никогда не существовало. И понял, что тот опять разыграл его. И только бахвалился тут перед спутницей, махая крыльями. Заставив и его исполнять этот ритуальный танец двух бойцовых петухов.
И понял, с усмешкой, что ссора понадобилась Виталию как повод к разрыву их отношений. Которые теперь приносили ему, продавшему секрет воровского промысла за лимонную дольку дружеского участия, лишь одни убытки авторитета. И хотя Виталий, сам по себе, натура инертная и влияемая, то есть способен лишь нести заряд, но не порождать его, но нести – от всего сердца, решительней многих, судя по всему, честь разработки сценария ("Гарик", слежка на тачке) принадлежала ему самому. Сказывались его подростковые увлечения детективными рассказами Чейза, которые Ара, после прочтения, восхищенно давал почитать Виталию и Банану. Болич раскрыл для него возможность воплощения своей жизни (хрупкого в детстве Виталика, которого все били, когда он то и дело пытался на них наброситься, подхлестываемый изнутри своей природой, и обзывали: «Тупой Пенёк!») в духе романтического героя. И он слушал(-ся) Болича, ощущая себя натуральным гангстером. Благородным К. Идальго.
В общем, Банан вынес, что Виталия достаточно оправдывает и наказывает его же глупость. И не стал нападать на него, разрушая все иллюзии Люси относительно его жалкой персоны. Пожалев эту глупую курицу. Уже готовую было открыть для него свой клюв.
Вынес и унёс.
Что бы ещё глубже погрузиться в мирскую жизнь, чреватую лоном и чревом.
Эта экспансия по расширению своего физиологического пространства привела Банана к тому, что свободно блуждающие в нём радикалы идеальных форм, столкнувшись с векторным полем своего физического воплощения в лице Т.Н., были полярно разбиты на два лагеря: первый, самый чуткий, вошёл в режим ожидания и был отброшен назад, в сферу идеальных сущностей; второй, более плотный, начал вести себя как сублимированный из инстинкта размножения, а точнее – как его естественное выделение, и начал адаптацию к условиям окружающей среды. А у этой среды – Т.Н. – было только одно условие: стать катализатором пробуждения в нём десублимационного комплекса физиологической доминации мотиваций. Дабы вернуть цельность его исходной идеализации, обратив свернувший с пути «чистой» физиологии лагерь идеальных форм. Или – свернуть его в молочном смысле, чтобы он, став «вещью в себе», не мешал ей «окружать» выделенное ей физиологическое подпространство, став проекцией его идеала женщины.
Вот этот-то, свёрнутый до поры в сундук молочного смысла, фронт идеальных формообразований, изначально сгруппированный в ополчение против Т.Н. и воспринимавший её организм как инородное тело, и был переброшен из глубокого тыла идеализации на Джонсон:
Их заманили мамочки, пригласив их обоих помочь с переездом одной их общей знакомой. Устроив им неожиданные – друг для друга – смотрины. Его – в качестве грузчика. Джонсон – повара, по материнской линии поведения.
Надо заметить, тогда Джонсон не произвела на него особого впечатления. И он не особо-то и рвался продолжать знакомство. Тем более, что у него уже было с кем играть: то проводя допросы с пристрастием – при страсти; то, вдруг, беседуя с Т.Н. на совершенно отвлеченные от её тела темы. Взмывая в диалоге ввысь! И глядя на неё, с усмешкой, сверху:
– Если человечество не пойдёт по предложенному мною пути развития, то его ожидает за углом истории тревожное тиранозавтра. Замершее в прыжке!
Чем находил себя в её глазах немного странным, иным. Не таким, как все. Из её окружения.
– Но, почему? – не понимала Т.Н.
