Не прошло и минуты, как в коридоре снова загрохотали сапоги. Дверь со скрипом отворилась, впустив двоих конвойных. Один рявкнул:
— Уортинг шестьдесят — восемьдесят! На допрос.
За последние недели Джулия убедилась, что плохо подходит для пыток. Дознавателям требовался определенный сюжет. Тем или иным образом они вынуждали подследственных этот сюжет изложить, а боль служила гарантией правдивости. От Джулии они хотели услышать, что весь отдел документации опутан преступным сговором, цель которого — растлить население ложью. Ей надлежало признаться, что она заразилась этой крамолой, и разъяснить, как плетутся сети заговора.
Ни Уикса, ни свою работу в комнатенке над лавкой, ни таблетки, ни зампреда Уайтхеда упоминать не следовало. Иногда она это помнила… пыталась помнить. Но сама угроза боли сбивала ее с мысли, и, когда ей делали больно, из головы улетучивалось абсолютно все. Ей требовалось жить, оставаться в безопасности хотя бы еще на миг. Но более всего ей требовались любовь и прощение. Вероятно, от этого она и тупела.
В первый же день она порывалась рассказать их историю, но утратила нить и невольно забормотала:
— А Сайм сбежал, и мне уже было не залучить его в ту комнатку. Мы думали, он скрылся в Евразии.
За это ее подвесили к вкрученным в потолок крюкам; руки грозили вырваться из суставов, она задыхалась. После того случая она при каждом приближении тюремщиков начинала рыдать и умоляла подсказать ей, что нужно говорить. Но не такого ответа они ждали. И она поплатилась: ей стали рвать волосы, колотить дубинками по пяткам, а потом и хлестать по груди розгами, отчего на молочных железах вздувался рубец за рубцом и лопалась кожа. Дальнейшие ошибки приводили к тому, что ей в подушечки пальцев и в нежную плоть подъема ступней вгоняли остро заточенные ножи. Все ногти на ногах были вырваны, а потом и один ноготь на руке. Ощущение было такое, будто вместе с ногтем вырвали и кость; после этого признания полились совсем уж сбивчиво: дескать, Уинстон Смит — ханжа, Амплфорт планирует встретиться с Шекспиром, и, что бы ни говорили карты, она не верит, что там и вправду бунтари. Неправильно, неправильно, неправильно. Ей зафиксировали несломанную руку и стали гасить о ладонь окурки, а она смотрела, как будто этого следовало ожидать, но потом кричала так, что боль отзывалась в искалеченных ступнях и уже невозможно было вспомнить, о чем ее спрашивают.
Всю жизнь у Джулии был отменно крепкий сон. Теперь ей почти не давали спать, и от изнеможения у нее начинались галлюцинации. Ей чудилось, будто она вступает в связь с различными партнерами, от Старшего Брата до Вики Фицхью, которой она жеманно говорит: «Нет, так не хочу. Мне не нравится, когда ты меня трогаешь. Ты же девушка», а тем временем где-то далеко-далеко ее истязали мужчины в черной форме, которые вздымались и опускались, пинали ее ногами и били кулаками, изгибаясь при этом, как пловцы. Когда ей вводили сыворотку правды, она признавалась, что зарегистрировала Тигра с Комиссаром в качестве сотрудников службы дератизации, хотя они боялись крыс, что проявляла безволие и угодливость, хотя и знала, насколько это раздражает других, и что убила свою мать. Неизвестно откуда ей в голову пришла навязчивая идея о том, что она незаконнорожденная, и это признание она повторяла раз за разом, чем провоцировала мучителей на исступленную жестокость. Ее ошибки различались по степени серьезности. Когда она пускалась в рассказы об Уайтхеде, ей затыкали рот марлей и заклеивали скотчем. А после ее били по лицу, да так, что нос закладывало кровавой слизью, и от нехватки воздуха Джулия проваливалась в беспамятство. Палачи бросали ей «дурища», «тупая сука», «дебилка» и бранили за то, что умничает. Она видела свои ошибки, но не понимала, как их исправить. Этому не было конца и края.
Однажды ее отправили в лазарет: у нее нагноились раны. Там ей надлежащим образом вправили сломанную кисть и туго перевязали коричневым бинтом. К нагруднику комбинезона прикрепили бирку: «Беременность. Избегать брюшной полости». После она, рыдая, гладила бирку. Бирка сохраняла ей жизнь. Сохраняла жизнь ее младенцу. Закрывая глаза, она расхваливала бирку, словно похвалы могли закрепить ее на месте. Но опять же такое счастье порождало придурь; первого попавшегося врача Джулия окликнула:
— Доктор Луис, назначьте мне, пожалуйста, антиполовые таблетки. А то у меня жуткие боли, понимаете?
За это санитарки подняли ее на смех. Она решила, что понимает, в чем вся соль, и тоже посмеялась, радуясь и своей понятливости (какое облегчение!), и самой шутке. Вернувшись в допросную, она пыталась развеселить своих мучителей рассказами о том, как просила таблетки от боли.
— Это противоречит конечной цели, правда же?
Но почему-то никто не смеялся; они сказали, что цель у них одна — обезопасить партию от нелиц вроде нее, а потом били ее по сломанной руке; она потеряла сознание от мук и пришла в себя с дрожью и воплями лишь после того, как на нее выплеснули ведро ледяной воды. Повязка, естественно, всего этого не выдержала.
