Между допросами ее помещали в разные бетонные камеры, где не было ничего, кроме сточных отверстий. Там ее порой оставляли на несколько дней, насколько она могла судить по периодичности кормежек. Все чаще ее бросали прямо в коридорах, пристегнув ремнями к тележке-каталке, использовавшейся и при пытках. Ремни сдавливали все части тела. Невозможно было даже повернуть голову. Однажды ее бросили так надолго, что она обмаралась. Зловоние экскрементов вкупе с ощущением чего-то кашеобразного между ног было самым мерзостным из всего, что ей к тому моменту довелось испытать. И правильно, что здесь ее ненавидели. Она теперь представляла собой лишь смесь дерьма с болью. Стоило ли удивляться, что ее раздели догола, окатили из шланга и в довершение всего избили. В процессе истязаний она надумала попросить, чтобы ей сберегли знак «Великое Будущее». За это ее отпинали ногами и вновь обозвали тупой сукой. Но когда ей выдали свежий комбинезон, надзирательница, в качестве одного из аномальных жестов, которые все же случались, прикрепила к воротнику почетный знак, да еще и погладила его. Этот миг Джулия потом часами прокручивала в голове. Значит, еще можно жить. Значит, люди еще способны на человеческие поступки.
В последний день, лежа на той же каталке в коридоре, она подслушала разговор двух мужчин, которые интеллигентными внутрипартийными голосами беседовали за углом. До нее долетал насыщенный запах их сигарет. Это было сродни счастью. Она, разглядывая потолок, фантазировала, как именно вворачивают такие лампы, но тут ее вниманием завладело содержание разговора.
Один собеседник сказал:
— Субъект по фамилии Парсонс. Триггер для него подобрали вполне подходящий. Он до безумия боялся ожогов, и сто первая подошла как нельзя лучше.
— Да-да, — подхватил второй. — Асбестовая плитка.
— Она самая. Рассчитывали, что он сдаст своих детей, и даже растолковали открытым текстом. Парень, видишь ли, оказался совсем простодушный. Пошел в отказ, так что прессовать пришлось поэтапно. А с огнем это очень непросто: повреждения слишком глубоки. Под конец наши прямо умоляли его, чтобы он себя не губил. Обставили дело так, будто его дети сами об этом просят и даже не возражают, чтобы их сожгли вместо него. Но юмор в том, что детей-то уже нет в живых. Их застрелили при аресте жены.
— Ага! Он такого не подозревал.
— Естественно. С глупцами одна морока. Постоянно это наблюдаю.
— Да уж, никакого воображения. Толком напугаться и то не способны.
— В том-то и дело. Так вот, этот Парсонс упирался сколько мог. Но когда ему открыли правду о его детях, он сам отдал концы. Как будто огонек задули.
— Каламбур невольный, надеюсь?
— Веришь ли, я даже не сразу понял. Прости великодушно.
— А увечье ему нанесли, чтобы выглядело как причина смерти?
— Еще какое. Удивительно, что он не скончался в первые пять минут. В чем вообще душа держалась… Мой друг считает, что Парсонс цеплялся за жизнь, полагая, будто защищает своих детей. Просто невероятно, на что способна сила воли.
— Невероятно. Даже в случае этих.
— В самом деле, невероятно.
После этого Джулия заснула и увидела сон, в котором делает признание и не совершает ни единой ошибки, речь ее льется плавным потоком… но это ни на что не влияет. Нет, это вроде бы даже злит тюремщиков, которые взялись ее препарировать. Освежевали фаланги пальцев, потом отрубили и сами пальцы. Отсекли груди. Приступили к нарезке лица. Отрубили и легким движением отбросили в сторону нос. Она всеми силами старалась умереть; ей оставили голову без лица и торс без кожи, но смерть не шла. А они деловито продолжали резню. Из окровавленного чрева появилась младенческая ножка. Из мокнущей, ухмыляющейся головы Джулии таращились ее глаза, лишенные век.
