Проснулась она посреди реального допроса. Рядом с ней наконец-то появился О’Брайен, и она чуть не задохнулась от облегчения, когда обнаружила, что у нее есть губы, есть щеки. Она способна моргать. Ей отчаянно хотелось по-маленькому; не став сдерживаться, она вздохнула от ощущения приятно-теплой струи, а потом расстроилась, когда жидкость остыла. О’Брайен что-то говорил, но нечленораздельно. Джулия, все так же пристегнутая к койке, мало-помалу осознавала, что страшится механизма, закрепленного у нее над головой. Теперь она вспомнила: этот механизм нужен для ударов током. Это был электрошок. Она давно тут лежит, и ее снова и снова били током. От этого у нее отказала память, но теперь память возвращалась. Электрошок вызывал невероятную, душераздирающую муку, разрывавшую, казалось, на куски все тело; позвонки с треском перемалывались. Ее убеждали, что ребенку это не повредит, но как такое может быть? Она хотела в очередной раз задать тот же вопрос, но принялась изучать стык между белыми кафельными плитками потолка и стены. Когда-то она с такими работала — легко моются. О’Брайен вещал о ненависти. У него был короткий приплюснутый нос. В ноздрях виднелась каштановая растительность, очень аккуратная, словно причесанная. Залысины увеличивались несимметрично. Он уговаривал ее проникнуться ненавистью, и прежде всего к Уинстону Смиту. Убеждал ее захотеть, чтобы Уинстон Смит подвергся пыткам и был убит, а после насладиться сознанием того, что приговор приводится в исполнение. Когда до нее дошло, эти предписания уже виделись ей совсем несложными.
— Отлично, — сказала она. — Я очень этого хочу.
Перед этим она была далеко не уверена, что сумеет заговорить, и теперь гордилась таким свершением. Но О’Брайен покачал головой.
— Бесполезно, — сказал он. — Ты лжешь.
Она солгала? Ну нет, это же обыкновенное двоемыслие, правда? Но как их различить? Ей вспомнилась Диана Винтерс: что, если здесь та самая игра в «два плюс два будет пять»? Джулия невольно выговорила вслух:
— Это игра в «два плюс два будет пять»?
— Четыреста, — ответил он.
Джулия хотела представить это как арифметическую задачку, но ее вновь пронзил электрический ток. Это было невообразимо: тело не способно выдержать такую муку. Она скрутила Джулию в смертельную спираль ярости. Младенец неистово брыкался; каждый толчок отзывался болью в тазовой кости. Ребенку причинили вред! Ее кормили обманами. Двоемыслие. Как это понять?
— Вижу, ты хочешь нам угодить, — проговорил О’Брайен. — Но нам угождать не надо. Притворяться и фальшивить бессмысленно. Ты должна
Джулии стоило некоторых усилий вспомнить, чем же ей требуется быть. Потом она сказала:
— Да, только весьма затруднительно желать страданий другому, когда страдаешь сама. Это же очевидно. Наверняка так и есть.
— Не пойдет, — с сожалением изрек он. — Тебе нужно овладеть этим навыком. Ты должна знать, какую причиняешь боль, и желать ее другим. Ты должна мечтать о чужих страданиях.
— Я научусь. Спасибо. Теперь я вас услышала и понимаю, что это возможно.
— Очередная ложь, к сожалению.
— Как мне распознать, что я лгу? Это ведь вы сказали. Вы ведь это сказали. Я хочу понять.
Он произнес:
— Тысяча.
Такая величина ее напугала, но когда последовал удар током, она поняла, что ей не впервой. Ничего нового: парализующая мука, ужасающий хруст в позвоночнике, ощущение чего-то неладного в мозгу. Разрушение мозга. Потом дыхание восстановилось. Она выжила. Его лицо расплылось, а затем стало ужасающе отчетливым. Она выдавила:
— «Передай ему от меня, что он — посредственность и вор чужих идей». Диана Винтерс. Она дала моей матери кардиган.
О’Брайен сказал:
— Тысяча.
И опять то же самое. Она хотела поостеречься, но каждый раз боль зашкаливала. Как только угас ток, она бессвязно забормотала:
— Ой, ребенок заворочался. Живой. Сын Старшего Брата. Поселится с собачкой в твоей квартире.
Он назвал еще какое-то число, но Джулия не разобрала. Удар. Рассудок ее умчался прочь, и тут выяснилось, что она витает в воздухе, глядя сверху вниз на свое собственное тело. Очертания его вызвали у нее удивление: беременность была куда заметнее, а по полу растекалась лужица мочи. В помещении присутствовал, как она теперь увидела, и второй мужчина: стоял он вне поля зрения тела. Это был оператор электрошока. С черными сальными волосами и явственными кругами под глазами, прикусив губу, он склонился над шкалами своего аппарата. О’Брайен по-прежнему не умолкал, и ее поразило, что он обращается не к ней, Джулии, зависшей под потолком, а к телу на койке. Из кармана комбинезона он достал шприц, и она с любопытством наблюдала, как он вогнал иглу телу в предплечье. Потом раздался резкий черный щелчок, и она вновь очнулась, вернувшись в свое тело, которое подергивалось и дрожало.
Теперь она опять слышала неотвратимый голос О’Брайена:
