Уинстон изменился в лице. Надежду вытеснило сомнение, взгляд устремился не на О’Брайена, а на проволочную корзину. Впервые Джулия задумалась: с какой целью все эти действия совершаются при ней? Уинстона решили добить при помощи какого-то малого злодейства: допустим, но зачем же в ее присутствии?
О’Брайен отступил в сторону, чтобы Уинстон мог получше рассмотреть корзину. В тот же миг Джулия уловила в ней какое-то беспокойное шевеление. Да это же клетка. Ну да, конечно. Между тем О’Брайен продолжал:
— Для вас хуже всего на свете — крысы.
— Вы этого не сделаете! — вскричал Уинстон. — Вы не будете, не будете! Как можно?
— Помните, — спросил О’Брайен, — тот миг паники, который бывал в ваших снах? Перед вами стена мрака, и рев в ушах. Там, за стеной, — что-то ужасное. В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе признаться. Крысы были за стеной.
— О’Брайен! — У Смита дрогнул голос. — Вы знаете, что в этом нет необходимости. Чего вы от меня хотите?
Назидательным тоном О’Брайен продолжал:
— Боли самой по себе иногда недостаточно. Бывают случаи, когда индивид сопротивляется боли до смертного мига. Но для каждого человека есть что-то непереносимое, немыслимое. Смелость и трусость здесь ни при чем. Если падаешь с высоты, схватиться за веревку — не трусость. Если вынырнул из глубины, вдохнуть воздух — не трусость. Это просто инстинкт, и его нельзя ослушаться. То же самое — с крысами. Для вас они непереносимы. Это та форма давления, которой вы не можете противостоять, даже если бы захотели. Вы сделаете то, что от вас требуют.
— Но что, что требуют? — воскликнул Уинстон. — Как я могу сделать, если не знаю, что от меня надо?
Развернувшись, О’Брайен приподнял клетку — таким движением, что со стороны стал заметен ее значительный вес. Уинстон вздрогнул, но отшатнуться не смог: мешали ремни. От жалости Джулия всем телом подалась к нему. Она видела, как у Уинстона неистово вздымается грудь.
— Крыса, — сказал О’Брайен, — грызун, но при этом — плотоядное. Вам это известно. Вы, несомненно, слышали о том, что творится в бедных районах нашего города. На некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка без присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непременно на него нападут. И очень быстро обгложут его до костей. Они нападают также на больных и умирающих. Крысы удивительно угадывают беспомощность человека.
Клетка дернулась в него в руке; оттуда донесся яростный визг. Джулию заворожила форма этого предмета. Теперь, когда он оказался ближе к камере, она поняла, что на самом деле там не одна клетка, а две, соединенные вместе. Внутри она различала смутные очертания; две здоровенные крысы бросались на проволочную перегородку, мешавшую им сцепиться.
Джулия убеждала себя, что ей никакая опасность не грозит. Крысы — это страх не ее, а Уинстона. Две крысы — пусть даже здоровенные — ее не пугали. Раз десять она их ела. Пусть крысы боятся Джулию, а у нее страха нет. Но зачем ее сделали свидетельницей? В последние дни она не припоминала у себя такой ясности мыслей, как сейчас, и все равно не находила ответа.
Поднеся клетку к Уинстону, О’Брайен нажал на что-то сбоку. Раздался щелчок какого-то механизма. Уинстон опять понапрасну дернулся и застонал.
— Я нажал первую ручку, — объяснил О’Брайен. — Конструкция клетки вам понятна. Маска охватит вам лицо, не оставив выхода. Когда я нажму другую ручку, дверца в клетке поднимется. Голодные звери вылетят оттуда пулями. Вы видели, как прыгают крысы? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться. Иногда они первым делом набрасываются на глаза. Иногда прогрызают щеки и пожирают язык.
Уинстон зажмурился. Все его лицо сжалось, будто в кулак. Джулия тоже съежилась, но из сочувствия и в очередной раз ощутила, как обруч с мягкими подложками не дает шевельнуть головой. Ей вспомнились слова Дианы насчет обезображения. Не это ли она имела в виду? Вырывают глаза, прогрызают щеки… Крысиный визг усилился, когда О’Брайен нестерпимо медленно придвинул клетку ближе. Теперь она полностью легла на лицо Уинстона. Щелкнул все тот же механизм, подогнанный, как видно, к мягким прокладкам обода. Клетка ходила ходуном — так бесновались крысы. Сквозь этот шум пробивались стоны Уинстона, низкие и хриплые, в такт его срывающемуся дыханию.
— Это наказание было принято в Китайской империи, — сказал О’Брайен.
Он склонился над клеткой. Рука нашла вторую защелку. Уродливое лицо ласково улыбалось.
Внезапно Уинстон издал душераздирающий вопль, резкий, как жестокий удар:
— Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня! Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Разорвите ей лицо, обгрызите до костей. Не меня! Джулию! Не меня!
