Все, связанное с Эриком было на грани страха и обожания, сумасшедшей смесью желания, нежности и боли. В плещущейся дурманящей смоле его зрачков тонула острая сталь опасности его глаз, но оттуда никуда не пропадала. Его руки не сжимались в кулаки, а хватали, обнимали и гладили, но из них не исчезала смертоносная сила. Тело поддавалось подсознанию, позывам — проснувшимся вопреки воле — и дарило наслаждение, но не теряло своей ужасающей мощи.
Эрик оставался самим собой и одновременно открывался с необычной — нехарактерно уязвимой — стороны. Это сводило с ума.
Знать об этом никому не знакомом облике Эрика — пробуждать эту часть его натуры — было в удовольствие, это опьяняло похлеще водки с энергетиком.
Руки Эрика отпустили мои шею и локоть и сильной тесной хваткой обвились вокруг туловища, не давая полноценно дышать и заставляя позвонки с хрустом смещаться. Он крепко обнимал меня, словно пытался вдавить себе в грудь, вместить в себя и оставить там растворяться.
Я чувствовала, как сдавливается все внутри, как в горле возникает спазм и позыв к кашлю, чувствовала, что начинаю задыхаться, когда Эрик, прервав поцелуй, откинул голову.
— Я так по тебе скучала, — вырвалось у меня, и я поспешила прикусить нижнюю губу, еще саднящую после зубов Эрика.
Он едва заметно дернул пирсингованной бровью и склонил голову набок.
— Ты сумасшедшая, — прошептал он, и уголки его губ вздрогнули в преддверии слабой улыбки.
— Точно, — подтвердила я, тихо хохотнув. А затем, поддавшись импульсу — старому и сильному желанию — опустила голову и уткнулась лицом в его грудь. Эрик пахнул все так же: чистота, ментол геля для душа или дезодоранта, сигареты и его отличительный аромат самой кожи. Ощущение было такое, словно я вернулась в родной уютный дом после долгих изнуряющих странствий.
Какое-то время — бесконечно долгое и ничтожно малое одновременно — Эрик молча стоял, но потом разомкнул объятия и, придерживая меня за плечи, — я все еще стояла на самом краю и при потере равновесия могла свалиться в Пропасть, — отступил.
— Думаю, до своей комнаты ты сможешь добраться, не заблудившись, — выговорил он, надменно улыбаясь и прогоняя с глаз темную пелену. Типично.
Эрик никуда не исчезал, он все время был тут, на мосту, это на его поцелуй я отвечала так страстно и беззастенчиво. Нужно быть совершенно сумасшедшей, — в этом он безоговорочно прав, — чтобы любить такого придурка.
Разнеженный трепет во мне быстро сменялся разочарованием — в самой себе — и усталости от безвыходности. Я чувствовала слабые порывы — словно кто-то настойчиво щекотал, царапал изнутри — к тому, чтобы нахамить в ответ. А потому решила развернуться и быстро пойти прочь.
Подальше от Эрика с вернувшимся на лицо презрением, я почти бежала по коридору. Не было ни обиды, ни злости. Было нерациональное желание сохранить подольше небольшой комочек тепла, прижавшийся к сердцу, не давая ему исчезнуть под тяжелыми шагами разочарования.
Когда в дверь настойчиво постучались, я принимала душ, упершись лбом в стену и прижав к губам пальцы. Встречать позднего гостя — Кинан, не иначе, пришел на инспекцию — я вышла мокрой, с тяжело свисающими вниз волосами, с которых на спину и ноги текла вода, обернутая мягким полотенцем.
На пороге оказался Эрик. Он стоял, прислонив голову к дверному косяку и скрестив руки на груди.
— Заблудился? — выплюнула я, не в силах не воспользоваться шансом.
— Помалкивай, Рыжая, — посоветовал Эрик с надменной ухмылкой, ступая в открытую дверь. — Не то пожалеешь.
Но жалеть не пришлось. Заперев за собой дверь, он не дал мне шанса снова заговорить, обрушившись страстным поцелуем на мои губы. Я ликовала, едва сдерживая широкую счастливую улыбку и радостный смех. Он пользовался мной, конечно, пользовался. Получив меня и утолив голод, он исчез почти на месяц, изредка мелькая на горизонте, и теперь, вновь почувствовав желание, без приглашения и разрешения ввалился в мою комнату. Но меня это не волновало. Если это было единственно известным ему методом проявления своих чувств, я была на такое согласна.
В целом и в данный момент — особенно в этот момент — Эрик был мне нужен, и я была счастлива от его близости.
Я чутко поддавалась на его безмолвные команды, отступая вглубь комнаты и отпуская полотенце, тяжелым мокрым грузом соскользнувшее с моей груди. И на призыв наклониться к столу я тоже послушно отозвалась, упираясь локтями в заваленную бумагами — нелепые наброски будущей татуировки — столешницу, я учтиво прогнула спину и расставила ноги.
А затем, ожидая — отчаянно нуждаясь — действий, оглянулась на Эрика через плечо. Он стоял за мной, и глубокими темными глазами рассматривал представленный перед ним обнаженный пример беспрекословного послушания.
Медленно, не отрывая от меня взгляда, он расстегнул молнию своей куртки, стянул ее с плеч и, не глядя, опустил на табуретку у кровати. Затем снял футболку, бросив ее поверх куртки.
