— Конечно, — Ежиха улыбнулась моей несообразительности. — Правда, красивые? Это мы ей на заказ шили. Давно уже, она из них года два как выросла.
— На заказ?
— Ну да. Мы ей всю обувь на заказ шьем. У нее ножка очень нежная.
— Ты хочешь сказать, что такой второй пары нет?
— Ну, я не знаю. Я ведь сама это все придумала — и эти маки, и эту травку… Не думаю, что мастер будет воровать чужую идею: все-таки мы у него постоянные клиенты… Гера! Да что с тобой? Гера! Ты что, меня не слышишь? Тебе плохо? Ты так побледнел… Я колебался недолго.
— Послушай, Жанна, мне нужно показать тебе одну вещь… У тебя в доме найдется видеомагнитофон?
Она нервно засмеялась.
— Пойдем, покажу.
— Сейчас, только возьму кое-что в машине. Ежиха привела меня в комнату на втором этаже.
Видимо, это был кабинет Добрякова, не кабинет даже, а настоящая студия, битком набитая компьютерами и разной другой профессиональной техникой, в которой я мало что понимал.
— Это его, Михаила?
— Нет, блин, мое! Его, конечно.
— Поставь, пожалуйста, вот это, — я протянул ей кассету.
Жанна защелкала кнопками и рычажками, один из экранов засветился, и через какие-то мгновения в комнате раздалось «В тлаве сидел кузнечик…».
— Ой, — удивилась Ежиха, — откуда у тебя это?
— Расскажу обязательно! — пообещал я. — Но сначала ты мне скажи — ты узнаешь сандалики? Это те же или другие?
Вместо ответа Жанна встала, подошла к занимавшему почти целую стену стеллажу, покопалась на полках, вытащила еще какую-то кассету, поставила ее и включила телевизор. Я увидел незнакомую квартиру, наряженную елку, Жанну и Лику, только маленькую — примерно в возрасте моей Светки.
«Лика, к тебе сейчас придет Дедушка Мороз! — говорила Жанна дочке, сидя перед ней на корточках. — Ты споешь ему песенку, которую мы с тобой учили?»
— Что это? — я вопросительно посмотрел на Ежиху.
— Подожди. Сейчас, — она схватила пульт и принялась проматывать пленку. — Вот, гляди.
И я увидел. Лика в красном платьице и в тех же самых сандаликах стояла на стуле, в той же позе, что и Светка, и пела ту же песню про кузнечика, также не выговаривая букву «р», только ее голос звучал четче и звонче.
— Видишь? Это монтаж. Я ничего не мог понять.
— Жанна, что это значит? Ежиха только плечами пожала.
— Значит, что кто-то взял запись с поющей Ликой и зачем-то переделал ее так, что на пленке получилась другая девочка. Кто это мог быть, я догадываюсь, а зачем — ума не приложу.
— Ты хочешь сказать, что это сделал Толе… твой муж?
— Ну, а кто же еще? И наверняка прямо здесь, — Жанна показала на аппаратуру. — А что это за девочка у тебя на кассете?
— Моя дочь. Ее у меня украли.
— У тебя украли дочь? — ахнула Жанна. — Давно?
— Пятнадцатого мая. Мне присылали кассеты с ее изображением, но, похоже, меня дурили, выдавая за мою Светку твою Лику.
Ежиха снова прокрутила мою запись, внимательно вслушиваясь в звук.
— Ты видишь, — она была очень серьезна. — На пленке лицо твоей девочки как будто смазано, и голос звучит глухо… Такую подделку смонтировать, в принципе, несложно — достаточно добавить шумов, заменить лицо, волосы и платье…
— Господи!
— Гера! — Ежиха вдруг посмотрела на меня совершенно круглыми от ужаса глазами. — Это что же получается: Мишка украл твоего ребенка?
Жанна была первым человеком, кому я рассказал абсолютно все: о Регине; о том, как я нес ее по лестнице с перебитой, как мне тогда казалось, ногой; как потом бегал и искал Светку; как с меня потребовали миллион; как приехала сестра с завещанием; как я случайно оказался в бывшей профессорской квартире и нашел дочкино платье; как хозяин квартиры сообщил мне паспортные данные ее мужа и как я его выслеживал. Когда дело дошло до второго появления на сцене Регины, я было запнулся, но Ежиха положила мне нд руку свою горячую ладонь и попросила:
— Говори все, как есть. Он с девкой был, да? Вместо «девки» она употребила совсем другое слово, и это, как ни странно, мне помогло. И я рассказал все и дальше — вплоть до аварии.
— Вот оно что… — Лицо Жанны было совершенно серым, измученным и больным. — Но клянусь тебе, я ровным счетом ничего об этом не знала! Ты веришь мне?
Я ей верил.
Ежиха вдруг сорвалась с места и заметалась по студии, подбежала к стеллажу.
— Давай поищем здесь. Может, найдем что-нибудь… Добряков был аккуратным человеком — каждая кассета оказалась подписана и датирована. Пару полок занимали в основном семейные архивы, запечатлевшие взросление Лики, остальные кассеты относились к работе. Ничего интересного.
— Должно быть, должно быть, — бормотала Жанна. — Не может не быть. Открывай стол.
— Заперто… Не знаешь, где может быть ключ?
— Ломай! — решительно скомандовала Ежиха.
— Ты уверена?
— Конечно, уверена! Теперь я хозяйка, что хочу — то и делаю!
