Судорожно хватаю ртом воздух, и спустя секунду слышу яростный шепот:
— Так ты хочешь умереть, грязнокровка? — Он сильнее тянет меня за волосы. — Возможно, я могу помочь тебе.
И он опускает меня под воду, силой удерживая мою голову, чтобы я не смогла выбраться. Барахтаюсь в воде, пытаясь всплыть на поверхность, потому что — Господи, нет! — я хочу жить! Не хочу, чтобы он делал это…
На мгновение мне удается вырваться и вздохнуть, тут же подавившись воздухом.
— Нет, — полу крик, — нет, пожалуйста…
Он так сильно сжимает в кулак мои волосы, что кажется, будто он собирается выдрать их с корнем.
— Когда и где ты умрешь — не тебе решать, а мне. Ты постоянно забываешь, кто здесь главный.
Он вновь опускает меня в воду, и я машинально вдыхаю огромный, болезненный глоток горячей воды. Невольно вспоминается урок в маггловской школе, где нам рассказывали, как в средние века женщину опускали под воду, дабы доказать, что она ведьма… якобы только тогда она… Боже, помоги мне, пожалуйста…
Он резко тянет меня из воды — воздух обжигает легкие! — и вытаскивает из ванны.
Когда он отпускает меня, я падаю на пол. Кафель холодный, а я абсолютно голая.
Люциус пинает меня по ребрам. В глазах темнеет от боли. Слезы катятся по щекам. Или это вода? Слабо верится, что я все еще способна плакать.
— Заткнись! — Шипит он.
Украдкой смотрю на него; черты его лица искажены яростью. И мне известна причина его состояния. К этому все и шло. Я знала, что так будет, что он выместит на мне злость на самого себя, свалив на меня одну вину за свой поступок. И в эту минуту он ненавидит меня больше всего на свете, потому что испытывает ко мне совсем не те чувства, какие хотел бы испытывать.
Ирония ситуации почти совершенна в своем изяществе.
Он делает взмах палочкой, и в его руках появляется сложенная в несколько раз материя, которую он швыряет мне.
— Надень это, мерзкое создание, — скалясь, рычит он. — Я уже достаточно насмотрелся на твое тело.
Прижимаю к себя смятую ткань и тихо всхлипываю.
— Жду тебя в спальне.
И, резко развернувшись, он выходит из ванной.
Какое-то время я просто лежу, не смея пошевелиться от страха, пока, в конечном счете, не заставляю себя подняться и одеться. Пока я завязываю шнуровку на платье, боковым зрением замечаю, что он, нахмурившись, наблюдает за мной в так и не закрытую дверь. И он ни на мгновение не отводит взгляда, словно хочет доказать мне, что у него нет на это никаких причин.
Одевшись, глубоко вздыхаю и выхожу в спальню. Нет смысла тянуть. Когда-нибудь все равно пришлось бы выйти.
— Подойди, — отрывисто бросает он.
Ноги, как ватные, и я не могу двинуться с места.
Он усмехается.
— Не бойся, — снисходительный тон. — То, что случилось прошлой ночью, никогда больше не повторится. А теперь, подойди!
Поспешно подчиняюсь, потому что никто не может игнорировать такой тон.
Останавливаюсь в полуметре от него. Не спуская с меня пристального взгляда, он протягивает руку, помедлив долю секунды, и берет меня за подбородок.
Мне стоит огромных усилий не вздрогнуть.
Он пристально вглядывается в мое лицо.
Задерживаю дыхание, опасаясь даже на мгновение отвести взгляд от его смеющихся глаз.
Наконец, он отпускает меня.
— Вот смотрю я на тебя и не вижу ничего привлекательного, ничего интересного, — хладнокровно начинает он. — Ничего, кроме грязной крови твоих мерзких родителей-магглов.
Это удар ниже пояса.
Молча смотрю в ледяные омуты глаз и задаюсь вопросом, как он может так говорить после того, что случилось вчера?
А еще… Мерзкие магглы. Мои родители. Господи, я так по ним скучаю!
Его губы растягиваются в жестокой улыбке, а глаза по-прежнему холодны.
— Ничто не доставляло мне большего удовольствия, чем те минуты, когда я избавил мир от парочки отбросов, породивших такое отродье, как ты, грязнокровка.
Ярость вспыхивает во мне молниеносно. Как он смеет? Он не может не знать, какую боль причиняют его слова. Скотина.
— Кажется, ты забыл, — дрожащим голосом отвечаю я, — что убил их, спасая мою жизнь, Люциус.
Он тяжело дышит носом, и я, кажется, слышала, как скрипнули его зубы. Очевидно, он на грани, и едва держит себя в руках.
Помню, попав в плен, я подумала, как же сложно его понять: извечная каменная маска на лице и ледяной, колючий взгляд. Но теперь меня этим не обманешь. Я читаю его, как открытую книгу.
— Твоя дерзость никогда не перестает удивлять меня, — шепчет он. — Но, если бы я действительно беспокоился о тебе, то не стал бы делать этого, согласись? Если бы ты хоть что-то значила для меня, — подумай! — неужели я пошел бы на это, зная, что мой поступок самым ужасным образом причинит тебе невыносимую боль и страдание?
Нет, больше у него не получится одурачить меня. Я знаю его. Знаю лучше, чем кто-либо другой.
