— Да, — спохватился, — что я говорю? Зачем он мне? Бери… Только мороки с ним будет!
— Спасибо, ой, спасибо! — шепотом, чтобы не разбудить тетку, выкрикнул я.
И придвинулся к столу, другими глазами взглянул на пожелтевшую фотографию.
— Дядьку, а когда это?
— Это, — подсел ближе дядька, — в сороковом, когда я учился в техникуме. Был у нас тогда велопробег Вороньки — Прилуки. Сто пятьдесят километров. Повязались через грудь красными широкими лентами с лозунгами и двинули. Дорогой помогали колхозникам косить сено, читали лекции… Эх, и до сих пор слышу запах того сена… Лежим, сморенные дорогой и косовицей, а сон не идет. Запахи отовсюду, звезды в небе, как горох, рассыпались, где-то гудит-рокочет трактор… Лениво перебрасываемся словами. А когда откашляется Ваня Стра́жников, затихаем. И он начинает: «По-над лугом зелененьким, по-над лугом зелененьким брала вдова лен молоденький…» Мы все разом как грянем: «Брала вдова лен молоденький…»
Я онемел, большими глазами смотрел и не узнавал своего дядьку. Неужели это он рассказывает — неразговорчивый завфермой, которого все за глаза и в глаза зовут Молчуном?.. Неужели он когда-то носился на велосипеде, пел песни?..
— Грянем, аж сено дрогнет, — говорил каким-то отмякшим голосом дядька, глядя на фотографию и, наверное, не видя ее, — потом другую заведем — веселее, звонче… И так до утра, пока небо не побелеет…
— До каких пор вы там будете сидеть, полуночники? — донеслось из спальни; дядька вскинулся и поник. Морщинки, что немного было разгладились, снова тяжелыми волнами наплыли на его лицо.
— Сейчас, сейчас кончаем! — поспешно произнес он туда, в спальню, а мне: — Забирай! И еще, — осторожно покопался в сундучке, — на вот ключ. И этот возьми, пригодится… Ох и работы же там…
Велосипед я нес на плечах: колеса были «босые» — резина за такой длительный срок истлела. И спрятать его пришлось в густой кукурузе, поскольку двери хаты были заперты, а мне самому был один путь — через окно.
Только я коснулся головой подушки, как передо мной побежала серая лента дороги, замелькали деревья по сторонам, пахнуло в лицо свежим ветром. А это что вздымается, трепещет на груди? Нагнул голову, глянул. Да это же широкая красная лента! А на ней — глазам своим не верю! — «Чемпион Калининского района…». Пока я осматривался, что-то темное появилось рядом со мной и начало меня обгонять. Я зыркнул на него уголком глаза и вспыхнул — меня, чемпиона, обгоняет Витька! И если бы сам, а то на раме примостилась Галька и хохочет злорадно, показывая все свои зубы… Я просто упал на руль, что есть мочи даванул на педали… Аж цепь зарычала рассвирепевшей собакой. Вскоре исчез позади и распаренный от непосильного соревнования Витька, и зубоскалка Галька… Осталось только серое полотно дороги да упругий встречный ветер…
По той дороге я и катил до самого утра, пока мать не остановила, не совсем вежливо дернув меня за рукав.
— Не рано ли тебе, хлопче, гулять с девчатами? — сразу же накинулась на меня мать.
Я честно, открыто глянул ей в глаза, а в них не столько гнева, сколько насмешливости. Так и не стал ничего объяснять. С матерью не разговоришься, когда у нее в глазах вот такие насмешливые огоньки. Поэтому буркнул:
— У дядьки Сергея задержался.
И выбежал из хаты.
Раздвинул густой веер кукурузы и обомлел.
Нет, мою находку никто не тронул, она лежала на том же месте, где я вчера положил ее. Но какой она была!..
На блестящие когда-то ободки, руль села ржавчина. Краска почти везде облупилась. Спицы лишь кое-где торчат, и поэтому колеса выгнулись, как перепеченные бублики…
Куда и девалось мое радостное волнение, с которым я мчался к тайнику. Грустно, беспокойно стало на душе. Я сел на землю, смяв ни в чем не повинный мышиный горошек, и старался не смотреть на эту… рухлядь. Правду говорил дядька… А еще снилось: лечу, мелькают тополя, чемпион…
«Сколько ни сиди, ничего не высидишь… Разве что на одном месте мозоли натрешь…» Я словно услышал насмешливый голос моей матери и неохотно встал.
«Может, что-нибудь да выйдет?.. А нет, отнесу Матвею Гребино́жке, принимающему металлолом».
Последняя мысль меня вовсе не утешила. Вот так неожиданно найти велосипед — и в металлолом… Так сразу?
Я поднял велосипед и понес.
Не в металлолом, конечно. К водосточной трубе. Нашел там отшлифованный водой кусок красного кирпича, принялся лениво тереть.
Это лишь сначала лениво. А потом, когда из-под рыжей коры ржавчины блеснул светлый металл, мои руки невольно задвигались быстрее.
К вечеру я был весь перепачкан ржавчиной и красной кирпичной пылью. Но настроение мое улучшилось. Что ни говори — блестит велосипед, хотя и без шин, без движения — одним словом, пока еще только остов…
Этой ночью мне ничего не снилось. Только утром померещилось, даже разбудило преждевременно, будто мать брезгливо держит двумя пальцами мои брюки и грозно спрашивает: «А это еще что такое? Ну, подожди, с сегодняшнего дня ты у меня в одних трусах будешь бегать…»
От этого неприятного обещания я и проснулся. Глянул на стул — пусто… Нет брюк!
