Смородина с облегчением расправила смятые листья, но в моей душе все равно не было покоя. Как взобраться на чердак? И действительно ли там так мирно и тихо, как кажется отсюда? Хоть дядькино подворье и слилось с селом, однако в каких-то десяти метрах отсюда оно незаметно переходит в поле. А там дальше лес, густой и темный. В нем волки водятся.
И еще было одно сомнение, в котором я и сам себе боялся признаться: а если там, на чердаке, нет ничего?..
Чтоб прогнать эту неприятную мысль, я принялся размышлять, как взобраться на чердак. Пока голова перебирала всевозможные варианты, ноги сами подпрыгнули, руки вцепились в какую-то жердь, большие пальцы ног заскользили по стене, ища углублений… И через минуту я уже стоял на краешке чердака, страшась и замирая от его темноты и неизвестности.
Но вскоре, как только загорелся фонарик, темнота исчезла. Однако еще оставалась неизвестность да вороха перепревшей соломы, под которыми мог лежать, а мог и не лежать велосипед. Повесив фонарик на грудь, я начал лихорадочно разгребать их, тотчас позабыв обо всех страхах. Разве что временами, когда тревожно мычала корова, напуганная светом, проникающим к ней вниз, и непонятным ей шелестом, я невольно вздрагивал.
От пылищи и от прадавней волглости тяжело было дышать. Но я, плененный одной целью, разгребал и разгребал.
Однако мысль, что в соломе могло быть всякое — ну, например, гадюка! — хотя и не сразу, но ударила в голову.
Руки все глубже зарывались в сырую прель. Еще одно движение — и мои пальцы схватили что-то холодное, скользкое и застыли на нем… И то холодное, скользкое начало выгибаться, ползти…
Если бы я копался на чердаке от нечего делать, то тут же отскочил бы с воплем, забыв о лестнице, шлепнулся на хорошо утоптанную дорожку, не почувствовав боли, и задал стрекача…
Но сейчас я только охнул, ахнул, попробовал выдернуть руку. А она будто онемела. Онемело и то холодное, скользкое, круглое, словно чего-то ожидало…
И тут на смену испугу, что жгучей крапивой хлестанул меня, возникла радостно-будоражащая мысль: «Неужели?..»
Рука наконец выдернулась из влажной соломы, и мне пришлось теперь палкой докапываться до таинственной находки.
Это был и вправду велосипед! Старый, заржавленный, довоенный… Но какое это имело значение?
Не обобрав с велосипеда труху, я поволок его к выходу. Сам спрыгнул с чердака, больно стукнувшись пятками о землю, даже в глазах светлые круги пошли, а его по приставной лестнице снес, как малого ребенка, на руках.
И скорее к дядьке. Поделиться радостью.
Забарабанил так, что дядька подпрыгнул на стульчике, уронив на пол что-то тяжелое. Это тяжелое громыхнуло сильнее моего стука, и из соседней комнаты выглянула разбуженная тетка.
— Что такое? — тревожно спросили оба, чуть приотворив дверь.
А я стоял и счастливо улыбался. Но в темноте сеней они не заметили моей улыбки и, увидев меня, обеспокоились еще больше.
Уже в хате, вскинув глаза на часы, я понял, почему они так переполошились — стрелки ходиков сошлись на двенадцати…
Наспех, перескакивая с пятого на десятое, я рассказал всё. Тетка и дядька непонимающе переглянулись. Пришлось начать снова, немного спокойнее.
— А, — с облегчением вдохнул дядька. — Велосипед нашел!
А тетка плюнула в сердцах и, бормоча что-то, пошла досматривать свои, как она говорила, вещие сны.
— Так ввести? — рванулся я к дверям.
— Зачем? — кивнул головой дядька. — Пошли во дворе посмотрим.
Вышли.
— Да-а, — поскреб затылок дядька, увидев в лучах моего фонарика находку. — Долгонько лежал, долгонько… Это же когда я его туда забросил?.. А ну, айда в хату!
— А велосипед?
— Да кто его возьмет, такой… — не договорил дядька.
Все же я подтащил велосипед к самому окну, чтоб через стекло видеть руль.
В хате дядька прошаркал к своему железному сундучку, стоявшему под его кроватью. Долго копался там, пока вытащил пачку старых фотографий. Принялся по одной перекладывать, рассказывая бегло, что это за фотография и кто на ней изображен.
Я нетерпеливо заерзал: велосипед во дворе, как бы его не увел кто из проворных ребят, а этих рассказов, я уже знал по опыту, хватит до самого утра.
— Дядьку́, — несмело напомнил, — вы ищите ту… где велосипед.
— Ага, ага. — Дядькины пальцы задвигались проворнее.
Однако еще, наверное, прошло полчаса, пока он наткнулся на нужную фотографию.
— Вот, — торжественно объявил наконец дядька.
Я взглянул. Небольшая, пожелтевшая от времени фотография. Человек десять стоят в «мертвой позе», положив руки на рули велосипедов. Четырех еще кое-как видно, а другие расплылись в желтом тумане. Среди тех «затуманенных» я лишь по маленькому росту распознал своего дядьку. Ничего особенного. Фотография как фотография. Однако чтоб не обижать дядьку, я произнес восторженно:
— Интересно!
— Да, интересно, — подхватил дядька. — Интересно тогда было… Спасибо тебе, спасибо… Хоть то уже и не велосипед, а память будет.
У меня радость так и покатилась из груди, вот-вот совсем исчезнет.
— Дядьку… — залепетал я. — Я же так хотел… чтоб свой… не кланяться Витьке…
Дядька внимательно посмотрел на меня.
