— В одном черном-пречерном лесу была черная-пречерная поляна. И на этой черной-пречерной поляне стоял черный-пречерный за́мок…
Я эту историю слышал уже раз сто — Митько никогда не упускал возможности поделиться ею с кем-нибудь в любой ситуации. Единственное, что нужно было для этого, — темнота. Такая темнота, как сейчас, вполне его устраивала.
— …стоял черный-пречерный стол, — зловеще шептал мой друг. — А на этом черном-пречерном столе стояла черная-пречерная…
Как ни странно, Славко выслушал рассказ почти до конца, только, когда Митько начал о красной руке, все-таки не выдержал и стал просить, чтоб тот умолк. Митько порассказывал еще немного, а потом замолчал. Я задремал, но спустя некоторое время проснулся от дикого визга. Оказалось, что Митько подполз к Славку и схватил его за ногу.
Славко сидел на кровати и грозил, что завтра обо всем расскажет вожатой. Митько оправдывался, что он просто пошутил, и просил, чтоб Славко не рассказывал.
— Просто ты мне сразу понравился, — объяснил он. — А если мне человек нравится, то мне хочется с ним пошутить… А если мне с кем-то не хочется шутить, то так и знай — этот человек меня не интересует.
А Славко говорил, что он знать ничего не хочет и что ему все равно, с кем там Митько шутит, но чтоб с ним так не шутил. Он опустился на пол, полез под кровать и вытащил оттуда аккордеон.
— Ты это зачем? — удивился Митько.
— Я вспомнил, что сегодня не играл, а мне надо упражняться каждый день, — объяснил Славко.
— Так ведь уже поздно!
— Раз для твоих глупых шуток не поздно, — ответил Славко, — то для музыки и подавно. Я тихонько, никто и не услышит. Все равно ты спать не даешь.
Сначала он сыграл, как сам объявил, гамму до мажор, потом ре мажор. Митько сказал, что он мажорные гаммы знает как облупленные, потому что на уроках пения весь класс их поет, и что Славкины гаммы не то что с мажором, а и с гаммами ничего общего не имеют.
— Это тебе ради таких гамм надо было тащить сюда аккордеон? Я думал, ты Баха будешь играть или «битлов».
— Так темно же, — оправдывался Славко. — Клавишей не видно.
— А не видно, так и не играй.
Но Славко не послушался и объявил ми мажор.
Однако ми мажор он сыграть не успел, потому что прибежал начальник лагеря.
— Это опять ты, Омельчук? — зашептал он, хотя, как мне казалось, ему хотелось кричать. — Чтоб завтра и духу твоего не было в лагере. Сам, сам отвезу тебя домой и собственноручно передам родителям!
— Ну вот, снова Омельчук… — заканючил Митько. — Всегда Омельчук! Я сплю давно! Разве я виноват, что ему среди ночи играть захотелось?
— Странно! — сказал начальник лагеря, увидев Славка. — Это ты решил играть?
— Ага! — сознался тот. — Мне надо упражняться каждый день, а сегодня, выходит, я день пропустил.
— Ну ничего, — утешил его начальник лагеря. — Завтра поиграешь вдвое больше, чем обычно. А сейчас — спать!
— Ты смотри, — заговорил, погодя, Митько. — Ему ничего, а мне — так из лагеря…
Он еще немного побормотал, а потом замолк и засвистел носом. Славко дышал глубоко, и я понял — он тоже спит.
Я же заснуть не мог — все время ворочался с боку на бок и сердился на Митька со Славком. «Это ж надо, — думал я, — не давали человеку покоя, разговаривали, бегали по лагерю, визжали, играли на аккордеоне, а теперь спят как убитые. А ты тут мучайся бессонницей в юные годы».
И вдруг я услышал во дворе чьи-то шаги. Собственно говоря, если б это были п р о с т о шаги, то ничего необычного или страшного в них не было бы. Но это были н е п р о с т о шаги: какие-то осторожные, крадущиеся, это я понял сразу. Шаги приблизились к нашей палатке, миновали ее и стали удаляться.
«Может, вор? — промелькнула мысль. — Или какой-нибудь бандит?» И тут я почему-то вспомнил рассказ Митька о красной руке. Не могу сказать, что от этого мне стало легче. Я укрылся с головой, но стало еще страшнее — казалось, что тот, кто ходит по двору, войдет в палатку и начнет душить своей красной рукой. Я побыстрее высунул нос наружу: едва слышные шаги снова приближались.
Я быстро надел сандалии, разбудил Митька и Славка. Сперва Митько рассердился, но когда узнал, что по лагерю кто-то бродит, обрадовался.
— Ха-ха, — сказал он. — Я знаю, чем это дело пахнет. Кто-то узнал, что открытие лагеря задерживается на два дня, а стало быть, тут почти никого нет, и решил воспользоваться случаем и что-нибудь украсть.
— Что тут можно украсть? — удивился Славко.
— Ну, если б я был вором, сказал бы, — ответил Митько. — Мало ли что? Может, кровать или тумбочку.
— И тащиться с ними через лес?
— И совсем необязательно, — заверил Митько. — Я читал, что некоторые воры закапывают краденое неподалеку от места преступления, а когда эту вещь уже перестают искать, выкапывают и спокойненько несут домой.
— Что ж, он станет кровать среди ночи закапывать?
— Да откуда я знаю! Чего ты ко мне прицепился? — рассердился Митько. — «Что да почему»! Что я, грабитель какой? Надо поймать его с поличным.
Славко испугался и сказал, что не пойдет с нами ловить, а останется в тылу, то есть в палатке.
— Это на всякий случай, чтобы я мог рассказать, как все было.
