— Расходитесь! — приказал начальник лагеря, потому что вокруг уже собралась немалая толпа: все хотели узнать, что это были за крики, послушать Генкин рассказ. — И ты иди, Микола, то есть Гена Мусюкин, ложись с ребятами. Ну и ночка! Это ж только первые сутки!
— А я и не Мусюкин совсем, — признался Генка. — Я Быструшкин. Это я все выдумал, потому что испугался. Думал, может, вы меня в милицию захотите… А этот еще палкой… Хорошо, что не по голове.
— Что за дети! — пожал плечами начальник лагеря. — Один на машине разъезжает, другой среди ночи гаммы играет, третий бродит по лесу под псевдонимом! Идите и чтоб через минуту все спали. Завтра подъем на час позже.
После этого случая в лагере укрепилось мнение, что Славко — первый в мире смельчак.
— Это ж только подумать, — говорили девочки, — не побоялся глухой ночью один наброситься на неизвестного.
Просто смешно. Как же один, когда мы были рядом, и как же на неизвестного, когда это был Генка. Тоже мне — бандита нашли! Видели б они, как Славко дрожал в палатке!
— Что ты, лучшей фамилии не смог себе придумать? — спросил у Генки Митько, когда мы наконец улеглись.
— А я и не придумывал, — признался Генка. — Она сама придумалась. Вы не говорите никому.
Мы, конечно, молчали, но, должно быть, рассказал начальник лагеря, потому что с тех пор Генку все стали называть Мусюкиным: «Мусюкин, иди сюда!», «Мусюкин, иди туда», «Мусюкин, ты же сегодня дежурный», «Мусюкин, тебя вожатая зовет». И даже начальник лагеря частенько называл Генку Мусюкиным. Но он просто путал: так ему врезалась в память эта фамилия.
Генка сначала очень сердился, а потом перестал.
— Подумаешь, — говорил он. — А будь я в самом деле Мусюкин и выдумай Быструшкина, так меня бы называли Быструшкиным? Мусюкин так Мусюкин. Тоже хорошая фамилия. Ничуточки не хуже.
За три дня мы навели в лагере такой порядок, что «глазам больно», как сказал Митько. Совсем другой лагерь стал. Нигде уже не было видно ни мусора, ни строительных отходов: посыпанные песком аллейки, свежевыкрашенные беседки — чистота и красота.
На лагерных линейках только то и делали, что объявляли нам благодарности, нам даже надоело. Но не очень.
И вот на третий день, когда наконец все съехались, и начальник лагеря Олександр Миколаевич никому уже больше не кричал «Куда вы их привезли?!», на вечернюю линейку вместе с нами вышла и группа рабочих.
— Друзья! — начал Олександр Миколаевич. — Давайте поздравим людей, которым мы обязаны таким прекрасным лагерем, людей, которые построили его для нас!
Мы все дружно захлопали.
— А ведь не так просто, — продолжал Олександр Миколаевич, — построить лагерь на голом месте. Все, конечно, приходилось делать своими руками и все носить на своих руках: нагружать, разгружать, обтесывать, даже воду для цементного раствора, пока не проложили трубы, приходилось носить от речки ведрами. Все это, конечно, не могло не задержать строительство, ведь нужна техника. А какую же сюда, в лес, можно привезти особую технику? И вот тогда Никодим Петрович, — начальник лагеря указал на усатого коренастого человека с добрым лицом, — бригадир, предложил работать несколько последних дней по две смены. Ну и вот, оглянитесь вокруг, — вот ваш лагерь. Он построен руками Никодима Петровича и его товарищей. Благодаря им вы можете отдохнуть, и, думаю, отдохнуть хорошо.
Мы снова захлопали.
— Слово предоставляется Никодиму Петровичу!
Бригадир шагнул вперед, мгновение помолчал и начал:
— Вот тут Олександр Миколаевич говорил только что о моих руках. — И он поглядел, чуть удивленно, на свои ладони. — Руки, как руки, как у моих товарищей, как у каждого рабочего человека. Да, много поработал я на своем веку, но ведь никто не сидит без дела. Все работают, все трудятся для нашей Родины, выходит, для вас, дорогие дети. Ведь и вы вырастете, возьмете в руки мастерок, чертежную линейку или штурвал комбайна — будете трудиться. Да и за эти дни вы потрудились на славу, помогли нам, так что и от нас, рабочих, большое вам спасибо.
И мы снова захлопали, хотя мне, например, было немного неловко: ведь выходило, что мы хлопаем сами себе.
И словно в ответ на мои мысли, Никодим Петрович сказал:
— Крепче, крепче! Ведь труд надо уважать.
Чудной был этот дяденька, Никодим Петрович!
И рабочие тоже захлопали в ладоши, и начальник лагеря, и вожатые, так что получилось — почти всю линейку мы хлопали. Даже ладони заболели.
— А теперь, — сказал Олександр Миколаевич, — приглашаю всех — и пионеров, и наших гостей — к пионерскому костру, на открытие лагеря.
Мы вышли на просторную поляну. Часть ее была отведена под футбольное поле и спортивные площадки, а часть, верно, специально для пионерских костров. Там уже все было готово: высилась здоровенная куча щепок и хвороста, стояли полукругом стулья и скамьи. Кому мест не хватило, те расселись на теплой траве, но это их не смутило. На земле сидеть еще лучше это всякий знает.
