Страна еще воевала, еще нужны были фронту снаряды и самолеты, а в Карелии и в Сибири часть оборонных заводов уже переводили на изготовление букварей, задачников, циркулей. В сожженную Белоруссию и на Украину уже мчали эшелоны, на вагонах которых были написано: учебники, оборудование для школ… Но когда еще через пески и болота, через взорванные мосты и глухие лесные дороги доберутся новенькие ручки и чернильницы до далеких белорусских Кривичей…
Директор заметил: мальчишки собираются группками, тихонько о чем-то переговариваются, передают друг дружке ножи, рашпили. Видно, что-то придумали.
Вспомнили, что в Кривичах до войны кое-кто прикреплял стекло в окнах не гвоздиками, а старыми, негодными иголками и перьями. Порылись на пепелищах и принесли в школу полную коробку каких-то ржавых, пережженных железок. И снова можно было наблюдать ту же картину, что когда-то в лесу: на порожке сидит насупившийся старообразный мальчуган-полешук (шапка у него надвинулась аж на самые плечи) и что-то трет о кирпич. Это он затачивает перо…
Потом появились самодельные ручки — из деревянных палочек. Перья к ним привязывали нитками или прикручивали тонкой медной проволокой. А вскоре на козлах уже стояли чернильницы — из гильз, из баночек, вырезанные из дубовых дощечек, вылепленные из глины и обожженные. Маленькие алхимики изобрели и собственные чернила. Их делали из сажи, из свекольного сока, из калины, из жженого кирпича, из ягод бузины, из лукового отвара и еще бог знает из чего! Каждый приносил в школу свои чернила, своего, совершенно неповторимого цвета. В тетрадях прямо-таки рябило от серо-буро-малиновых каракулей и клякс.
И вот настал день, когда ученики раскрыли перед собой тетради из газетных обрезков и Александр Иванович, немного волнуясь, произнес:
— Ребята! Сегодня мы напишем первый диктант…
Два десятка голов склонились над низенькими козлами. В хате раздался скрип тупых, широких, обломанных и снова заточенных перьев. Это было совершенно особое искусство — писать теми военными ручками: перья не только скрипели и пели каждое по-своему, но и скребли, рвали, сковыривали, выщипывали бумагу. Александр Иванович знал, как мучительно такое писание, диктовал по слогам, не спешил, ходил между рядами и направлял худые, упрямые, замурзанные кулачки, которые не так и не туда лепили свои взъерошенные, взлохмаченные буквы. Он замечал, что младшие исподтишка подглядывают в тетради к старшим, видать, совсем забыли, как пишутся некоторые буквы, особенно такие сложные, как «ж», «ш», как большое «д» с хитрыми спиральными закорючками. И все же, вытягивая шеи, напрягаясь из последних сил, младшие понемногу тянулись за старшими, выводили строчку за строчкой в своих так называемых тетрадях, а точнее, на старых газетах и журналах, и чтобы видны были их свекольные и угольные чернила, они писали большими, толстыми буквами, и не вдоль газеты, а поперек, прямо по печатному тексту.
Первый диктант назывался (директор помнит его и по сей день) «Весеннее утро в лесу».
…Был у них в отряде подрывник, прислали его из штаба как специалиста по детонаторам. Лысоватый немолодой человек, лет сорока с лишком; всю жизнь просидел он в лаборатории со своими пробирками и реактивами, был добрый, как ребенок, и, как ребенок, наивный и беззащитный. Он не знал, не чувствовал леса и оттого страшно мучился: проклинал лес, говорил, что это сущий ад, змеиная топь, что здесь, если не привалит тебя дерево, так сам ты провалишься в мох и угодишь в трясину. И действительно будто предсказал себе человек бессмысленную смерть: во время отступления он зацепился за пень, вывихнул ногу, упал — и каратели настигли его, убили.
Сам из лесных Гаврошей, Александр Иванович больше всего хотел, чтоб и эти дети, вырастающие в совсем иных условиях — в домашнем уюте, знали и любили лес, чтоб был он для них не адом, не змеиной топью, а грибным, ягодным царством, белым березовым другом. Другом, который, если надо, напоит тебя, и накормит, и защитит в трудную минуту.
Необычной была эта школа, и необычные дети учились в ней.
Каждое утро, поздоровавшись с классом, Александр Иванович с тревогой посматривал в дальний угол, искал глазами, пришла ли Варя. Он постоянно тревожился, что Варя не сможет учиться, бросит школу. Эту болезненную бледненькую девочку, все время прикрывавшую лицо платком, учитель сразу же посадил к ширме, в самый темный угол, подальше от огня. Руки и половина лица у Вари были сильно обожжены; она и сейчас не могла смотреть на огонь, бушевавший в печи.
