– Качели всё те же, представляешь? – проговорила она негромко. Миша, наверное, не ожидал, поэтому опустил глаза к её лицу. – Я на них каталась, и Виталика с Зоей катала. Зоя была совсем маленькой, совсем. Я держала её на руках, сидя на этих качелях, и смотрела на окна квартиры. – Алёна указала пальцем. – Если наступал вечер, в них зажигался свет. Но это совсем не значило, что можно было идти домой. Мама могла отругать, если мы появились не вовремя. Иногда, когда она совсем про нас забывала, приходила тётя Маша, и забирала нас к себе. Или шла ругаться с мамой. Но это было хуже, потому что после её ухода, мама ругала нас. К ней всегда приходили мужчины, разные. Мама была красивой… до поры, до времени. Я помню её красивой, другой не помню. Блондинкой с кудрями, с отменной фигурой. Зоя очень на неё похожа. У неё та же манера говорить, держать себя, одеваться. И представления о жизни похожие. – Алёна вскинула руки в нетерпимом жесте, сжала их в кулаки. – Она олицетворение этого места. А я его ненавижу.
– Мне не нужно было тебя сюда привозить?
– Я не знаю, – честно сказала она. Отвернулась от дома, чтобы не видеть его, перестать смотреть на окна квартиры, совсем, как та маленькая девочка, которой она себя помнила, в полной безысходности. – Возвращаясь сюда, я понимаю, что я плохой человек. Что со мной что-то не так… всё не так. Что это место выжгло внутри меня огромное дыру. – На глаза навернулись предательские слёзы. – И я ненавижу его, потому что иначе мне придётся ненавидеть её… Свою мать. Миша, это страшно – ненавидеть свою мать, какой бы она ни была. Я стараюсь её не помнить, иногда мне кажется, что я больше придумала, чем во мне осталось воспоминаний. Но я всё равно ненавижу.
Он положил руки ей на плечи и сжал их. Потом ткнулся губами в затылок Алёны, горячо подышал.
– Тогда прими это. Твоей вины в этом нет, ты была ребёнком.
Алёна сильно зажмурилась, дышала быстро и неглубоко, потому что воздух отказывался прорываться внутрь, ему мешал комок в горле, с которым Алёна никак не могла справиться. И только чувствуя горячие ладони на своих плечах, у неё получалось смирить охватившую её панику. В конце концов, открыла глаза, вытерла слёзы.
– Пойдём к тёте Маше, не хочу здесь больше стоять.
Тётя Маша оказалась дома, открыла им дверь, и ахнула. Совершенно искренне и запросто прижала руки к пышной груди, а затем кинулась Алёну обнимать. А та стояла, позабыв о том, что обещала самой себе недавно, и только принимала поцелуи и объятия. В голове снова мелькнула знакомая мысль: как бы сложилась её жизнь, вырасти она в этих объятиях? И чёрт с ней, с Москвой, с мечтами, с замужествами… Казалось, что она была бы счастлива и без этого, если бы её просто любили. Хоть немножко.
– Как я рада, что ты приехала, как я рада. Проходите. – Тётя Маша в некотором замешательстве, но в то же время с любопытством посмотрела на Михаила, а тот поспешил по-гусарски расшаркаться и представился. После чего добавил:
– Я друг Алёны.
– Друг? Очень хорошо, что друг. Проходите, проходите, сейчас будем ужинать.
Они прошли в тесную квартирку, Алёна остановилась у дверей в самую большую комнату и только наблюдала за Барчуком, как тот оглядывается, не стесняясь проявлять своё любопытство. А Алёне любопытно не было, она пыталась отдышаться, потому что, оказавшись в квартире тётки, неожиданно почувствовала себя защищённой от всех напастей. И о страшном доме, о матери и своём прошлом можно было не думать и не переживать, по крайней мере, так остро.
Тётя Маша уже суетилась на кухне, задавала какие-то вопросы, а отвечал ей Миша, видимо, решив, что им стоит познакомиться поближе. Вскоре их усадили за стол, за чай с пирогами, помимо этого Михаил съел тарелку фирменной солянки и пару котлет. Ел, и кулинарные способности родственницы Алёны нахваливал. А на саму Алёну ещё и пожаловался:
– Никак готовить не любит.
Алёна кинула на него укоризненный взгляд, а тётя Маша, переодевшаяся к этому моменту в халат понаряднее да поцветастее, ради дорогих гостей, лишь руками развела.
– Так что ту сделаешь, Михаил Сергеевич, не приучил никто, человека рядом нужного не оказалось. Я вот себя сколько лет за это казню, что не взяла девочку к себе. – Вдруг безнадёжно махнула рукой, посетовала: – Так ведь не дали, негодяи!
– В этом вашей вины нет, – сказала ей Алёна. – Не в чем вам себя винить.
– Наверное, – вздохнула тётя Маша. – Так всё равно обидно. – Она потаращилась на Алёну, потом на Барчука, который с аппетитом жевал пирог, и спросила: – Так свадьба когда?
Миша жевать перестал, на Алёну посмотрел, а та несколько смущённо кашлянула. На родственницу взглянула с намёком.
– Мы об этом ещё даже не думали.
Тётя Маша выглядела обескураженной.
– Как же так? Ты же мне по телефону говорила, что замуж выходишь, платье покупаешь.
Михаил красноречиво хмыкнул, а Алёна незаметно пихнула его локтем. А тёте Маше пришлось улыбнуться.
– Уже не выхожу, и ничего не покупаю. И Миша… не тот человек.
Тётя Маша моргнула, воодушевления в её голосе поубавилось.
– Ах, вот как…
Барчук отхлебнул чая и бодро улыбнулся.
