Его бревенчатая, вросшая гнилым брюхом в землю, избушка-развалюшка, коротала век среди десятка таких как она, домов – долгожителей. Кругом бушевал молодой, большой город. Островок мешал горожанам, и в бумагах чиновников значился как «жилье под снос».
Здесь каждая мелочь мечтала о женщине.
«Сто лет» не стираный дешевый тряпичный ковер на стене, с парой гордых, пасущихся у кромки леса, настороженных оленей; двухлитровая эмалированная кастрюля с букетом ромашек-колокольчиков на пожелтевшем от времени боку, деревянные оконные рамы, утепленные ватой.
Аркаша вяло топтался на кухне.
Он бросил чайный пакет на ниточке в день-рожденную кружку. Залил кипятком. Есть уже не хотелось, взял из хлебницы печенюшку.
***
Сотовый лежал на комоде.
Теперь Аркаша по-другому глядел на него.
Еще пару часов назад, весьма посредственный мобильник, имел для Аркадия совершенно иной статус.
С сегодняшнего дня Черепахин мог нажать на заветную кнопку и пустить время вспять, услышав знакомый голос. Но Аркаша трусил. И потому злился.
Наконец, он решился.
– Здравствуй, Лариса. – Бесцветно сказал Аркадий.
–Здравствуй, Аркадий. – Сразу узнав голос бывшего, ответила Лара.
– Лариса, может встретимся, поговорим?
– А что? Давай встретимся. Поговорим.
***
В тот день Аркаша, по-прежнему маясь больным зубом, забылся тревожным сном после ночной рабочей смены.
Аркаша спал и видел сон.
Он, одетый в теплый синий вязаный свитер хочет выйти на улицу. В доме жарко, душно. Ему не терпится глотнуть прохладного воздуха. Но Аркаша не может найти левый ботинок. Правый в спешке давно уж напялен на ногу. А левого нет нигде. Хоть тресни.
– Черт, черт, поиграй да отдай, – в нервозном запале шепчет взвинченный Аркаша. Мечется туда-сюда-обратно.
Но черт так и водит Аркашу за нос.
Мучает. Не отпускает.
***
Потом и вовсе ошалел лукавый бес.
Стал подкидывать одну за другой колдовские обманки. Швырнул Аркаше старомодную войлочную темно-зеленую тапочку с желтой оторочкой по краю, лакированную черную калошу с ярко-алым нутром, коричневую стоптанную туфлю фабрики «Скороход»… Обувка брякалась об пол. Разная, да все не та. Не парная.
Аркаша совсем уж отчаялся.
От бессилия рассвирепел.
В ярости пнул по чужой пыльной тапке.
***
Аркадий резко проснулся.
Тряхнул головой. Услышал, что кто-то топчется на крылечке, встал с кровати, распахнул дверь в холодный коридор.
Зрительная картинка, которую после увидел Аркаша, запомнилась ему на всю жизнь.
Тяжелый мрак глухого узкого коридора, как стенка карточного домика, в мгновение ока опрокинулся.
Резанул глаза большой прямоугольник дневного яркого света. Это кто-то открыл дверь на улицу. Через секунду в дверном проеме возник силуэт женщины в белой легкой шубке.
***
Игра света и тени в художественно устроенном воображении сонного Аркаши создала иллюзию черно-белого кино.
Его прихожая – прохладный темный кинозал.
Дверной проем – экран.
А возникшая на нем девушка – актриса. Софи Лорен, например. Кроме того, букет еловых веток в руках «звезды», завернутый в шуршащий целлофан, создавал звуковой эффект потрескивающей кинопленки. Казалось, картинка вот-вот зарябит.
Кино начнется.
Аркаша стоял потрясенный. Не понимал, что здесь делает Лорен. Из оцепенения его вывели слова Ларисы.
– Вот… елочку тебе принесла. Новый год все-таки.
***
У Аркаши поселилась бабочка.
Откуда только взялась? Оранжево-черный махаончик который день сидел на кухонном окне, подсвеченным снаружи бледным пятном декабрьского неба.
Аркаша сунул еловые ветки в трехлитровую банку.
– Хочешь супу? – Спросил у Ларисы Аркаша.
– Хочу, – ответила Лара.
– Сейчас сварим. – Аркаша порылся в буфете. Нашел три пачки «Дачного».
– А давай шиканем, – предложил он, вытряхивая прямо на стол сухое содержимое. – Мясо из всех пакетиков повытаскиваем, чтоб вкуснее было.
– А давай! – Светясь, согласилась Лара.
Ларисины пальцы бегали быстро. Бросали и бросали в кастрюлю мясные невкусные «бульбочки».
– Как только мясо повыудит, расскажу всю правду. – Решил Аркаша.
***
Аркадий говорил и говорил.
Без слез, без раскаянья, без желанья произвести впечатление.
Лариса слушала молча. Отводила глаза в сторону бурлящей на газовой горелке кастрюли с «Дачным» супом, приправленного тройной порцией фальшивого мяса.
