— Я разговаривала с профессором Джоном Десмондом Берналом из Биркбека, что при Лондонском университете… — теперь, когда я начала говорить, все кажется мне каким-то нереальным, меня охватывает беспокойство. Что, если предложение Биркбека по какой-то причине сорвется? У меня есть только слово Бернала. Я останусь без работы, и мои родители, несомненно, воспользуются ситуацией и заставят меня заняться одним из их благотворительных проектов. Я сама превращусь в благотворительный проект.
Нет. Ничего подобного не случится. Если Бернал не наймет меня, это обязательно сделает кто-то другой; даже Энн и Дэвид предложили поискать для меня возможности в Оксфорде, если в Лондоне ничего не выйдет. Я все равно уйду из Королевского колледжа.
— Да? — подгоняет меня Рэндалл.
— Ах да, — я возвращаюсь мыслями к настоящему и этому важному разговору. — Он предложил мне работу в своей лаборатории. При условии, что мы сможем договориться о подходящем времени моего ухода из Королевского колледжа. Таком, которое будет удобно вам.
Он садится в кресло напротив меня. Закидывает ногу на ногу и склоняется ко мне, при этом на меня не глядя.
— Вы на самом деле этого хотите?
— Я хотела, чтобы все получилось в Королевском колледже. Под вашим руководством, сэр. Но для этого требовалось бы изменить атмосферу в исследовательском отделе биофизики; не думаю, что это возможно в ближайшем будущем. Уилкинс поднял волну против меня, и я не могу развернуть ее вспять — ни с ним ни с другими.
Рэндалл кивает, так медленно, что поначалу я даже не понимаю, что это кивок. Затем, к моему удивлению, он произносит:
— Что ж, значит, Биркбек.
Это застает меня врасплох. Он даже не будет уговаривать меня остаться? Он нисколько не разочарован моим увольнением? Я не ожидала эмоциональных сцен, но предполагала, что он воспротивится моему уходу. Ведь он же говорил, что я очень важна для получения финансирования. Я думала, мне придется оправдываться и приводить доводы в пользу собственного увольнения. Может, я просто не могу прочитать эмоции этого непроницаемого человека? Для меня это обычное дело — часто я не улавливаю оттенки фраз и выражений лиц даже тех людей, которых знаю гораздо лучше, чем Рэндалла.
Похоже, вопрос решен. Он встает:
— Может, назначим дату?
Не остается никаких сомнений в том, как он воспринял мое заявление. Я молчу. Все еще не могу прийти в себя от того, с какой готовностью он согласился. Может, раз он уже получил финансирование, я уже не так нужна ему. Или Уилкинс наконец-то убедил Рэндалла в своей точке зрения?
— Хм, — говорю я, мысли путаются. — Как насчет первого января? — я называю первую дату, пришедшую на ум.
— Я поговорю с комитетом «Тернера и Ньюэлла», чтобы узнать, разрешат ли они перевести третий год вашей стипендии в лабораторию Бернала в Биркбеке. Если да, то первое января день ничуть не хуже любого другого, — он выдерживает паузу и добавляет: — При условии, что вы сможете завершить свое исследование и подготовить отчет до ухода.
Он направляется к двери и, кажется, походка его стала легче. Или мне это только мерещится?
Прежде чем выйти из кабинета, Рэндалл оборачивается:
— Жаль, что вы недолго будете наслаждаться этой новенькой лабораторией, потому что стипендиальный комитет, скорее всего, не станет возражать.
— Может, нам самим устроить розыгрыш? — внезапно предлагаю я Рэю. Он поднимает глаза — красные от усталости после долгих часов, проведенных сегодня за расчетами Паттерсона. Осознание, что мы близки к финалу, поддерживало нас все эти месяцы и помогло пережить сегодняшний жаркий, влажный день.
— Мы устроим розыгрыш? Вы? — он поражен, ведь обычно я лишь жалуюсь ему на злые насмешки Сидса, в которых тот упражняется с первого дня появления в департаменте. — Вот уж не думал, что дождусь такого дня.
Я хихикаю — по-настоящему хихикаю — и сама этому так удивляюсь, что инстинктивно прикрываю рот рукой. С тех пор, как комитет «Тернера и Ньюэлла» согласился перевести мою стипендию в Биркбек начиная с января, мне стало гораздо легче. Скоро я распрощаюсь с этой невыносимой обстановкой, хотя мне и грустно расставаться с моими исследованиями. И с Рэем.
— Этот день настал, Рэй.
Он улыбается во весь рот:
— Кажется, у вас есть план?
— Да, — отвечаю я, улыбаясь в ответ.
— Только не говорите, что дело как-то связано с апельсиновой кожурой.
Однажды томительно жарким июньским днем в лаборатории Рэй отчаялся, что мы когда-нибудь завершим расчеты Паттерсона, и признался, что не может понять, как эти числа помогут раскрыть структуру формы «A». Я задумалась, не зная, как поделиться с ним представлением о трехмерных формах, которые так ясно видела в своем воображении. Вдруг взгляд мой ухватил что-то ярко-оранжевое и тут же возникла идея. Я протянула руку к апельсину, лежащему на бумагах Рэя — заботливый утренний гостинец от его жены, — и спросила:
— Можно?
