Впрочем, ни то, ни другое ей так и не удалось. Подтащив Машку к открытому сараю, Сафронов втолкнул туда девушку, вошел сам и прикрыл дверь. Машка чуть не упала и выругалась про себя, понимая, что начинает заводиться. Остановившись посреди сарая, она обернулась к Сафронову, уперев руки в бока.
— Ну и что дальше? Запрешь меня здесь? Побьешь? Наорешь? Или воспитывать будешь? Давай начинай! Только так и знай: извиняться я не стану! Меня тошнит от них! Воротит от их ужимок, смешков и глупого шушуканья, понял? И меня тошнит от тебя! — вызывающе заявила девушка, вскидывая подбородок.
— Ну и зараза же ты, Машка! — медленно произнес мужчина.
Он стоял у дверей, широко расставив ноги и засунув руки в карманы брюк. Его глаза в полумраке казались темными и непроглядными, да и усмешка, кривившая красивые губы, была недоброй. Он был в ярости, и у него чесались руки наподдать ей как следует. Но взгляд его то и дело останавливался на ее полной груди, едва прикрытой лоскутками бикини; от быстрого бега и возбуждения она судорожно вздымалась и опускалась. Потом глаза скользили выше, задерживаясь на пухлой нижней губе, которую она бессознательно то и дело закусывала. И глядя на ее воинственный и соблазнительный вид, он не знал уже, чего ему хочется больше.
— И еще. Предупреждаю — так, на всякий случай: не смотри, что я такая хрупкая и маленькая. Я могу за себя постоять. К тому же буду кричать так, что сбегутся не только домашние, но и вся деревня! — выпалила Машка.
— Слушай, я вот не пойму: неужели тебе действительно в кайф портить другим жизнь? Неужели без того, чтобы дразнить, бесить и доводить до белого каления, ты не можешь? Ты же вроде нормальная девчонка, но общаться с тобой невозможно. Стоит тебе открыть рот, как возникает желание тут же его заткнуть! Неужели ты по жизни всегда такая вот несносная рыжая ведьма? Почему ты всех и все принимаешь в штыки? Неужели нет никого, к кому бы ты была расположена? Бабу Антолю я в счет не беру, я говорю о другом. У тебя есть друзья? Парень?
— Слушай, Сафронов, я чего-то не поняла: ты сюда меня притащил, чтобы читать нравоучения? — Машка усмехнулась. — Ты думаешь, они мне нужны? Или ты всерьез решил, что твои слова откроют мне некую истину? Можешь не стараться. Это бесполезно! Нравоучения не действовали на меня даже в пять лет, а уж в двадцать… — заявила Лигорская.
— Я в этом не сомневаюсь, но почему?
— Ты чего пристал ко мне, а? Ты что, психолог? Кого ты из себя возомнил? Кто ты такой, чтоб указывать мне, как себя вести и жить?
— Никто, конечно. Но мне почему-то кажется, что ты не так плоха и потеряна, как хочешь казаться! — совершенно спокойно ответил он.
— Говорят, если кажется, креститься надо!
Сафронов взял и перекрестился. Машка засмеялась и покачала головой.
— Ты же актриса, не так ли? — продолжил он. — И думается мне, неплохая актриса, раз так здорово умеешь притворяться!
— Да нет, то, что я актриса, к тому, какая я есть, не имеет никакого отношения! Просто я живу так, как хочу. Общаюсь с теми людьми, которые мне приятны и близки. Делаю что хочу. Разговариваю и отношусь к окружающим меня людям так, как они того заслуживают. Вот и все! — девушка развела руками и двинулась к выходу. — Ладно, мне пора. Поговорили и хватит. Девки решат, что ты тут уже прибил меня!
— Ты невыносима, заносчива, взбалмошна и невоспитанна! — медленно произнес Сафронов, как-то странно глядя на нее.
Маша промолчала в ответ. Спорить и препираться с ним стало не интересно, и ей хотелось просто уйти. Остановившись перед ним, девушка лишь слегка приподняла брови, давая понять, что ему следует отступить и дать ей выйти. И это лучшее, что он может сделать в данный момент. Она стояла перед ним, бесстрашно вскинув голову и сжав губы. С видом юной принцессы, ожидающей безропотного исполнения ее воли. Весь ее вид был вызывающе высокомерен. И девушку совершенно не волновало, что перед ней не глупые девчонки, ее родственницы, а взрослый мужчина, старший на целых десять лет.
Вот только Сафронову было не все равно. Она задела его самолюбие. Ее величество королева Мария! Она бросала ему вызов? Что ж, он его принимал!
Не сводя глаз с ее лица, он поднял руку и убрал со щеки выбившуюся из косы рыжую прядь волос. Его теплые пальцы как бы невзначай коснулись ее щеки, изгиба плеча, прошлись по руке. Машка вздрогнула от неожиданности и шире распахнула светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Она хотела что-то сказать, оттолкнуть его, отступить, убежать, но его чуть шероховатые пальцы, легкие, нежные прикосновения к коже и завораживающий взгляд неведомой силой заставляли ее оставаться на месте и смотреть в его глаза. В них отражался, проникая сквозь щели в двери, солнечный свет, и они уже не казались темными, а, наоборот, светлыми и прозрачными. Почти невидимые золотистые пылинки, танцуя в воздухе, касались его ресниц, как будто теряясь в них, зачаровывая…
