— А может быть, ты отправишься далеко и надолго и оставишь меня в покое? — не сдержалась Маша и тут же закусила нижнюю губу, ругая себя за несдержанность.
Ироничная усмешка скривила губы мужчины.
— Что так грубо, радость моя?
— Сафронов, шел бы ты, а? Чего ты притащился сюда? Чего тебе надо? Думаешь, тебе все позволено? Неужели всерьез полагаешь, что можешь так себя вести? Ты прекрасно знаешь: я не стану восторженно хлопать в ладоши и визжать от радости только от того, что ты улыбнулся мне или сказал ласковое словечко… Я не твои бабы из деревни! Я уже говорила тебе об этом… И вообще, как у тебя хватает наглости вести себя так после всего, что было? — она встала, опрокинув скамеечку. Девушка разнервничалась, а стоило ли?
— А что произошло, Маша? — улыбнувшись, спросил Сафронов в своей любимой манере, прищурив один глаз, брови при этом поползли вверх.
— Ничего! — только и сказала она. — Наверное, то, как я ко всему этому отношусь, — мои проблемы. К тебе они действительно не имеют отношения. Просто однажды я придумала себе то, чего никогда, собственно, и не было! — ответила она и, схватив тарелку, отправилась в дом.
— Ты слишком много мнишь о себе, вот от этого все твои проблемы! Проще надо быть, радость моя, ближе к людям! — бросил ей вслед мужчина.
— Ах, ты… — на пороге она обернулась, намереваясь многое ему высказать, но встретила его взгляд и замолчала.
Он стоял перед ней, беззаботно, безмятежно улыбаясь, и явно забавлялся происходящим. И казалось, в этом мире не было ничего, что могло его расстроить или озаботить. А все, что произошло и происходило, а главное, то, как она это воспринимала, действительно ее проблемы и только. Господи, какая же она глупая! Разве этот самовлюбленный эгоист способен что-то чувствовать? Нет! Он не знает, что это такое! И никогда не знал!
— Я не хочу с тобой больше разговаривать! — сказала Маша и скрылась в сенях.
Сафронов продолжал стоять и смотреть ей вслед. Какая все-таки она еще глупая, зеленая и наивная, несмотря на всю свою взбалмошность, ветреность и упорный эгоизм. Но все же было что-то в ней особенное, отличавшее от всех других женщин. И дело было даже не в живом блеске зеленых глаз, не в том, как порхали крыльями махаона темные длинные ресницы, отбрасывая тень на щеки. И даже не в ее ямочках, расцветавших на лице и сводивших его с ума. Мало ли он встречал на своем пути красивых девушек… Уж он-то, конечно, знал: красивое юное женское тело может свести с ума любого мужчину, и его в том числе. Но нет, совсем не это — нечто иное притягивало его и одновременно отталкивало. И удивляло — да, больше удивляло. Несмотря на свою внешнюю хрупкость, Маша была сильной натурой, пусть совершенно несносной, порой доводящей его до белого каления и все же вызывающей невольное восхищение. Вряд ли она сама осознавала это и, возможно, удивилась бы, если бы он сказал, но она была из тех людей, в которых есть внутренний стержень. Он смеялся над всеми ее замашками, свойственными юности, и придуманными ей идеалами. Мужчина знал: чаще всего эти идеалы рано или поздно разбиваются о суровые реалии жизни. А вот ей, возможно, удастся сохранить свои, даже повзрослев и получше узнав жизнь. Ну а пока…
Пока следует сосредоточиться и узнать, куда подевались Машкины дружки и что задумала эта местная банда. Он должен думать только об этом, а не о том, что она рядом. Им никто не помешает, если сейчас он войдет в дом, запрет дверь и увлечет девушку в спальню, где не заправленная постель еще хранит ее тепло и аромат волос…
Капельки пота выступили на лбу. Сафронов вытер их тыльной стороной ладони, осторожно поставил тарелку на лавку и покинул двор.
Маша, не включая свет, присела к открытому окну, устремив немигающий взгляд на поля и дальний край леса, над которым блекли краски заката. Летом поздно темнело, а она, утомленная домашними делами, ждала прихода ночи. Она сидела у окна, вслушиваясь в тишину, наслаждаясь вечерней свежестью, погруженная в собственные мысли, а деревню неторопливо укрывали сумерки.
