— Да нет, ты что! Конечно доверяем. Просто ты пойми: нервы совсем сдают! Это странное затишье… не к добру оно, вот точно тебе говорю!
— Ладно, сегодня ночью снова залягу в засаде или, может быть, хоть одним глазком загляну на развалины, — миролюбиво согласилась Машка и встала, намереваясь уйти. — Я пойду, ребят!
— Уже? Так скоро? Ты же только пришла, посиди еще немного с нами! Хоть поболтаем! — стали упрашивать ее друзья.
Маша осталась, но разговор не клеился. Парни были взвинчены и напряжены. Они могли думать и говорить только о том, как целыми и невредимыми выбраться из этой передряги. А Лигорская думала о Сафронове, хоть и осознавала всю бесполезность такого занятия. Ей хотелось поскорее вернуться домой и увидеть его. Где он сейчас, интересно? Чем занят? Думает ли о ней? Вспоминает? Скучает?
Через полчаса, не в состоянии дальше тянуть время и сидеть здесь, девушка решительно поднялась.
— Все, ребята, я правда пойду. В конце концов, наше долгое пребывание в этом месте может быть замечено!
— Маш, я провожу тебя, — тут же встрепенулся Хоменок.
— Не стоит, я доберусь сама.
Махнув на прощание рукой, девушка направилась к шоссе и перешла его. А дальше по кочкам осушенного болота добралась до зарослей орешника и скрылась в них. Парни еще постояли немного, глядя ей след, а потом через поля и лес отправились обратно в Гончаровку.
Машка, стремясь поскорее попасть домой, даже не пыталась быть осторожной, почему-то уверенная, что опасаться в самом деле нечего. Почти бегом добравшись до «корчей» — так в деревне называли небольшие островки леса, разросшиеся в лугах и поле, — она остановилась, чтобы отдышаться. Здесь, в густой тени огромных кустов, было прохладно и свежо. Пели птицы и шелестела листва…
Лигорская не услышала ни шороха, ни треска под ногами крадущегося за ней человека. Она даже не почувствовала чьего-то присутствия… Просто вдруг ей зажали рот, заломили руку и обездвижили. Горячее дыхание коснулось щеки, но прежде она ощутила аромат дорогого парфюма…
— Ну что, радость моя, добегалась? — негромко и угрожающе произнес Сафронов и чуть выше приподнял руку, причиняя ей боль.
На глазах у девушки выступили слезы.
— А я ведь предупреждал тебя, помнишь? И я не шутил, между прочим. А уж они тем более. Больно, да? Поверь, это ничто по сравнению с тем, что сделают они, если ты и твои придурковатые товарищи попадутся к ним в руки. Я же просил тебя держаться подальше от развалин фермы, верно? Просил или нет? Но ты ведь у меня самая умная, правда? Забыла, как в сторожке сидела? Или как скулила, когда я тебя оттуда вытащил? Хочешь еще? Только теперь, радость моя, шутки кончены. И то, что случилось в прошлый раз, было легким предупреждением. Вы уже достали их и меня! Все не можете угомониться? Приключений ищите на одно место? Считай, что нашли! Значит так, — Сафронов резко отпустил девушку, но лишь затем, чтобы схватить ее за руку повыше локтя и развернуть к себе. Он был в ярости. — И не реви! — заорал мужчина и так тряхнул Машу, что ей показалось, будто голова сейчас оторвется. — На этот раз слезы тебе не помогут! И на меня они не подействуют! Вообще скажи спасибо, что есть я! Иначе бы ты с твоими дружками давно лежала по соседству с покойниками на деревенском кладбище. Закопали бы вас, как неразлучных товарищей, в одной могиле и забыли! А теперь давай излагай!
— Я ничего им не говорила! — даваясь слезами, прошептала она.
— Конечно! Они сами обо всем догадались! Так я и поверил! Эти тупые отморозки с прокуренными мозгами… Ну, рассказывай, что вы там задумали? Каков был план? — мужчина сильнее сжал ее руку.
— Никакого плана не было, — сквозь слезы, катившиеся по щекам, проговорила она. — Я не вру. Они просто увидели огни на развалинах. Они в пруду рыбу удили! Да сколько еще ты со своими дружками будешь обворовывать деревню и окрестности?!
— Это не твоего ума дело! — грубо оборвал девушку Сафронов и, развернувшись, поволок ее за собой.
Маше приходилось почти бежать за ним, спотыкаясь и старясь не упасть. Она задыхалась, то и дело всхлипывая, но он не обращал на это внимания. Сафронов был в бешенстве, а таким Маша его не видела. Это даже сравниться не могло с той ночью, когда он явился к ней в дом пьяным и злым, подстегиваемый ревностью. Оказывается, тогда это были сущие пустяки, не имеющие на самом деле для Вадима особого значения. То, что она устроила тогда, задело его самолюбие и не более того. Но сейчас его потемневшее от гнева лицо, чуть прищуренные глаза, колючие и злые, брови, сдвинутые на переносице, и сжатые губы по-настоящему испугали ее. Его лицо было чужим, отталкивающим, почти уродливым. Это был не тот Вадим, которого Маша знала.
— Я тебя ненавижу! — сквозь слезы проговорила она ему в спину.
— Переживу! — не оборачиваясь, бросил он, и девушка не увидела привычной усмешки.
— Не сомневаюсь. Тебе ведь по жизни плевать на все…
