Кассандр смотрел на дорогу, что убегала вперёд как белая лента и терялась где-то в тени деревьев. Он представлял, как она идёт со своим посохом, идёт одна, оберегаемая своим презрением к смерти и своей слепой верой. Как далеко лежит её цель? Сможет ли она добраться? От мысли, что она дойдёт, ему почему-то становилось непосебе. Ему не хотелось, чтобы она дошла, однако в глубине души, вспоминая её слова, и львов, и биение в трансе, он чувствовал, что жернова уже провернулись.
Театр гудел вокруг неё, словно целый город собрался вдруг в одном месте, втиснувшись в огромную чашу, вырубленную в теле горы. Места были заняты не все – игры не претендовали на особенный размах, но тысяч пятнадцать человек присутствовало, и ряды пестрели от разноцветных зонтиков, что защищали от жары, туник и плащей, то тут, то там поблёскивали сосуды продавцов воды. Каменные сиденья обрамляли арену полукругом, а позади неё высилось трёхэтажное сооружение сцены – настоящее здание в сорок футов высотой, фасад которого был украшен декорациями и мраморными фигурами богов. Большой театр Эфеса был прекрасен – это она всегда признавала, – зрительские ряды поднимались по скале почти до вершины, и с последних из них люди внизу казались словно игрушечными, арена была обрамлена белоснежным мрамором, что контрастировал с красным песком на ней. Когда все двадцать пять тысяч сидений были заняты, а люди толпились даже в проходах, рёв толпы напоминал ураган, что оказался вдруг заперт в огромном колодце.
Алкиона стояла у одного из дверных проёмов на третьем этаже сцены – из него актёры могли появляться на арене сверху, спускаясь на лебёдке будто небожители, но сейчас он не использовался, наполовину закрытый декорацией. Оттуда она, скрытая в тени, могла наблюдать за представлением, а ей хотелось посмотреть, так как её бой был ещё не скоро, а ждать в полумраке внутренних помещений душа не лежала.
Тело её было уже отмассировано и смазано маслом, как обычно делали перед схваткой, дабы размять мышцы и заставить кровь бежать быстрее. Короткий белый хитон без рукавов не скрывал сильных рук и татуировки, что вилась от бедра вниз до колена. Тёмные волосы, ещё не стянутые в тугие косы, она перебросила через плечо, чтобы их не трепало налетавшими порывами ветра. Вглядываясь в происходящее на арене, она привычным движением провела рукой по шраму над ключицей, ещё один протянулся по левому предплечью, другие же скрывались под тканью – уже почти забытые следы пропущенных ударов.
Внизу, тем временем, действо шло своим чередом. Рабы, что разрыхляли песок, покинули арену, была объявлена следующая пара, а медные горны пропели свой яростный мотив. Она знала, что Фламма, боец из её лудуса, должен был встретиться с милетцем – одним из тех, что прибыли на игры к соседям немалой делегацией. Её бой также предстоял против милетянки. Гость выбежал первым, небрежно обведя зрительский полукруг своим шлемом, поднятым в руке. Его бритая голова поблёскивала на солнце, а чёрная бородка придавала лицу хищное выражение. Местная публика, конечно, встречала его неодобрительно, но были на трибунах и прибывшие из Милета, чьи радостные голоса пробивались сквозь гул.
Фламма появился спустя несколько мгновений, и сразу же театр взорвался задорным рёвом, словно ветер поменял направление в горах. Гладиатор шёл спокойно, его чёрное тело казалось высеченным скорее из камня, чем из плоти, всего его пронизывала удивительная грация, лицо не выражало ничего, кроме собранности. Нубиец был выше своего противника, но не так широк в плечах. Он положил снаряжение на песок и поднял руки, медленно поворачиваясь вдоль огромного полукруга. Это была его публика, и он почтил её должным образом.
«Его слава, пожалуй, превосходит мою, – подумала Алкиона, – но Сатир всё же поставил мой бой позже его. Сделал это, конечно, не просто так. Хочет, чтобы зрители получше узнали меня… верит, что я могу прославить Красный лудус. Что ж, постараюсь провести свой первый бой в новой семье должным образом».
Ей уже приходилось выходить на этот песок, но прежде она сражалась в лудусе Сильвана, что не был так знаменит, как Красный, принадлежавший Сатиру. По правде сказать, лишь два лудуса нынче спорили за первое место в Эфесе и всей провинции – Красный и школа Бассиана, старые соперники. Она присоединилась к гладиаторам Сатира совсем недавно и впервые должна была представлять его на арене.
Алкиона прикрыла на мгновение глаза, вдруг вспомнив, как приносила клятву на центральном дворе Красного лудуса, опустившись на одно колено в плотно сбитый песок. Тогда вечер уже окутал мир, и над головами собравшихся чернело звёздное небо, а лампы создавали вокруг себя пятна рыжего света. Сатир, хозяин лудуса, стоял перед ней в белой торжественной тоге, другие гладиаторы выстроились вдоль стен, их фигуры были недвижимы, словно изваяния богов.
