– Эй, – она легонько касается моего подбородка. – Ты что?
– Я люблю тебя.
У нее перехватывает дыхание.
Я никогда прежде не произносил этих слов, но прямо сейчас вкладываю в признание каждую частичку себя. Она – та самая. Единственная.
– Скажи еще раз.
– Я люблю тебя, Джиджи.
Лицо ее озаряет ослепительная улыбка.
– Я тоже люблю тебя, Люк.
И что-то во мне переворачивается, когда я слышу, как она произносит имя, которое я так долго ненавидел, которого всегда сторонился. Она произносит его так нежно, и она такая красавица, и признается мне в любви, и… полагаю, я не прочь быть Люком.
Я стану тем, кем она захочет меня видеть.
На следующий день я, натянув футболку, выскальзываю из спальни. Еще рано, но мой брат уже сидит в кухне роскошного номера. Джиджи крепко спит за закрытой дверью нашей комнаты. Алекс, должно быть, тоже, потому что ее нигде не видно.
Я подхожу ближе.
– Доброе утро.
– С новым годом! Хочешь кофе?
Я киваю.
– Да, пожалуйста.
В номере стоит дорогая кофе-машина с изысканным кофе, который обычно подают хипстерам во всяких буржуйских кафе.
– Шикарно, – тяну я, и он фыркает.
Через минуту он протягивает мне чашку – такую горячую, что над ней поднимается парок. Мы переходим в гостиную, садимся на мягкий диван. Вчера вечером мы до этой комнаты не добрались, так что все здесь в идеальном состоянии.
– Итак, у тебя появилась девушка, – смеется он. – Ты как-то забыл об этом упомянуть, когда мы разговаривали в прошлый раз.
– Я тогда еще сам пытался осмыслить, как же это произошло.
– Она мне нравится.
– Мне она – тоже, – я киваю на закрытую дверь в комнату Алекс. – Вы теперь вместе или как?
– Конечно, брат. Женюсь на супермодели. Да ладно тебе.
– Разве ты не знаменитый профессиональный спортсмен? К таким всегда прилагаются супермодели, нет?
– Эта девица как лесной пожар. Со мной она заскучает уже через неделю максимум. Сегодня вечером она улетает в Париж на частном самолете.
– Ага, а ты улетаешь на
– Ну тебя. Я лечу коммерческим рейсом.
– Первый класс?
Он, смутившись, опускает голову.
– Бизнес.
Я фыркаю.
– Как прошло Рождество с родителями?
– Нормально, а у тебя? Ты его с Грэхемами провел, так ведь?
Я вздыхаю.
– Помнишь, я говорил, что Гаррет Грэхем возненавидел меня за опоздание на тренировку? Так теперь у него есть причина поважнее. Он меня не выносит.
– Уверен, ты преувеличиваешь.
– Нет. Поверь мне.
Я замечаю, что он поглядывает на меня поверх кружки.
– Что?
– Ты кажешься счастливым, – признается Оуэн. – Поверить не могу, что говорю это, но так и есть.
– Должно быть, ад покрылся льдом, а?
– Ну… вроде того.
Улыбаясь, ставлю кружку на стеклянный столик.
– Ну, какой у тебя график игр на ближайшее время?
– Несколько гостевых игр подряд. – Он приглаживает непослушные каштановые вихры. – График выматывающий. Постоянные разъезды ужасно утомляют.
– Ты любишь все это.
– Люблю. – Он медлит. – И ты полюбишь.
– Ага, если «Даллас» не передумает насчет меня.
– Не передумает, – он отпивает еще кофе. – В следующем месяце у нас пара игр против «Брюинз». Тебе стоит прийти. Посмотришь игру из ложи, потом поужинаешь со мной и с командой.
– Было бы здорово.
– И девушку свою захвати. – Он подмигивает.
– Тебе прямо нравится произносить это слово.
– Конечно, мы же о тебе говорим, а у тебя девушек в принципе не бывает. Я буду повторять это слово вечно, просто потому что тебе тут же становится неловко.
К слову, о неловком. Внезапно я вспоминаю, что сказала Джиджи прошлой ночью. О том, что я не должен брать на себя ответственность за чужие поступки. Я долго сомневаюсь, наблюдая, как Оуэн потягивает кофе и копается в телефоне. При обычных обстоятельствах я бы никогда не стал это обсуждать. Ни за что не поднял бы подобную тему. Но, может, «обычные» обстоятельства несколько изменились. Может, пора по-другому решать проблемы.
– Ты винишь меня?
Он в замешательстве поднимает голову.
– За что?
– За маму. – Несколько секунд я изучаю свои руки, потом заставляю себя посмотреть Оуэну в глаза. – Когда ты смотришь на меня, ты видишь во мне его?
Он отшатывается.
– Черт, нет!
Я не могу описать словами, какое облегчение меня охватывает.
– Ты не причинял ей боли, – тихо продолжает Оуэн.
– Но и спасти не смог.
– Тебе было шесть. Поверь мне, будь я там, я бы тоже мало что смог сделать. – На лбу у него прорезается морщинка сожаления. – Это я должен извиняться. После всего, что случилось, я ничего не смог для тебя сделать. Я умолял отца позволить тебе жить с нами, но он и слышать ничего не хотел.
– Знаю. Это не твоя вина. Я знаю, какой он.
– Да, но я все равно чувствовал себя ужасно. Мне всегда будет неприятно при мысли о том, что у меня была семья, а тебя перекидывали от одних приемных родителей другим. Мой отец – засранец, но это мелочи по сравнению с тем, что выпало на твою долю.
– Не все было так плохо, – уверяю его я. – Зато я стал играть в хоккей, верно?
– Верно.
Повисает недолгая, но полная сожаления пауза.
– Поверить не могу, что ему дают условно-досрочное, – признаюсь я.
– Я тоже, – мрачно соглашается Оуэн.
