Где-то на задворках сознания копошится мысль о моей собственной матери. Будь она жива, как бы она отреагировала, если бы я привел домой какую-то девчонку и сказал, что женился на ней? Хватило бы ей мудрости осознать, что Джиджи не просто «какая-то девчонка», а вся моя жизнь?
Этого я никогда не узнаю. И от этой мысли на душе скребут кошки. Я моргаю. Еще раз моргаю. Предательская влага на ресницах никак не исчезает. Поднимается упрямой волной, затуманивая все вокруг.
– Послушай, – ласково говорит Ханна. – Это нормально.
Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть ей в глаза. С меня будто кожу содрали.
Так что Ханна встает и, подойдя ближе, склоняется ко мне:
– Прости. Не надо было мне заговаривать о твоей матери.
– Нет, все в порядке. – Голос у меня срывается. Я утираю слезы рукавом.
Ханна, не спрашивая разрешения, заключает меня в объятия, и я, как маленький ребенок, плачу в кольце ее рук.
Черт возьми, до чего унизительно.
Она заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо. Слезы она воспринимает совершенно невозмутимо.
– Я просто пыталась сказать, что ты теперь семья. Знаю, я тебе не мать, но, думаю, своих я воспитала неплохо.
– Так и есть, – сдавленно соглашаюсь я.
– Так что, если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, только позвони. Или напиши. Я всегда помогу тебе.
Внезапно я слышу, как отворяется передняя дверь, слышу голоса Шейна и Беккетта. Я быстро вытираю глаза, а Ханна поспешно возвращается на свое место. Она отпивает глоточек воды, потом отставляет бутылку в сторону и вздыхает.
– Итак, как будем решать вечную проблему отцов и дочерей?
Легко сказать да трудно сделать, как говорится. Проходит неделя, а Джиджи по-прежнему отказывается разговаривать с отцом. Гаррет отчаялся настолько, что даже позвонил мне и попросил вмешаться, помочь ему. Я сказал, что постараюсь. Во-первых, он мой кумир, во-вторых, он мой тесть.
А Джиджи – моя жена.
До чего невероятным кажется это слово. Ничто в жизни никогда не казалось мне правильным, кроме хоккея. Там, на льду, преследуя шайбу и забивая голы, я всегда чувствовал себя самим собой – и больше нигде. Я знал, что мое место там, на катке. Что это моя судьба.
За пределами катка я ощутил всю правильность момента и выбора всего однажды в жизни – когда, стоя в здании суда, сказал Джиджи «согласен».
Мы выбрали друг друга. И она права: легко не будет. Я и сам на это не рассчитываю. Жизнь – вообще непростая штука. Однако именно рядом с Джиджи я хотел бы встретить все превратности судьбы. Она – мой партнер во всех смыслах слова, и неважно, что будет дальше: мы всегда прикроем друг друга.
Так что прямо сейчас я должен прикрыть ее, хоть и понимаю, что ее отец жалеет о каждом слове, сказанном в тот день в раздевалке.
Господи, как же глубоко ее ранили те фразы. Всю свою жизнь она пыталась его порадовать, а он взял и заявил, что она его разочаровала! Более того, что он
Она еще нескоро все это забудет. Гаррет это прекрасно понимает – именно поэтому отчаялся настолько, что обратился ко мне. Знаю, его это, должно быть, убивает. Очевидно же, что наш брак он не одобряет.
Странно, что вторым после моей тещи человеком, не выразившим неодобрения, оказался мой нынешний шурин. В день отъезда из Вегаса Уайатт написал мне из аэропорта.
Уайатт не прилетит завтра вечером в Бостон смотреть, как мы играем в «Замороженной четверке», а вот Ханна с Гарретом будут. Гаррет, вероятно, надеется, что Джиджи придется признать его существование, если они будут сидеть на соседних креслах.
Еще одна печальная новость заключается в том, что два дня назад Университет Аризоны одолел «Нотр-Дам», так что на чемпионате страны нам играть именно с «Аризоной». Мне эта перспектива не по душе. Меня беспокоит, что снова придется выйти на лед с Майклом Клейном. В этом сезоне с «Аризоной» мы еще не встречались, и кто знает, как он будет себя вести во время матча.
