– Что ж. Э-э-э… Да. Мы поженились.
В женской раздевалке такая тишина, что в ушах звенит. И врач нашей команды, и фельдшеры уже ушли, удостоверившись, что сотрясения мозга у меня нет. Как бы мое падение ни выглядело для толпы, головой я на самом деле не ударилась – шлем спал, уже когда я приземлилась на лед. Но из меня совершенно вышибло дух. Я лежала на катке лицом вниз, в ушах звенело, легкие горели огнем, и на минуту я забыла, как дышать.
Сейчас Райдер сидит рядом со мной на скамейке, а родители и брат стоят в дверях. Слов им определенно не подобрать. Теперь, когда врачи ушли, мы наконец-то можем разобраться с тем, что поведал им Райдер. Новость произвела эффект разорвавшейся бомбы, и бомбу эту уже не обезвредить. Взрыв состоялся в тот самый момент, когда он открыл правду моим родителям. Правда, я надеюсь, что последствия этого взрыва будут не слишком разрушительными.
Тревожно закусив губу, я жду, когда кто-нибудь из них заговорит.
– Джи, я люблю тебя. Ты моя сестра. Но ничего более банального я в своей жизни не слышал.
– Уайатт, – одергивает его мама.
Папа пока не произнес ни единого слова. Лицо его ничего не выражает. Даже злости нет. Ничего. Прямо сейчас оно напоминает скорее кирпичную стену, или картонную коробку, или какой-то еще неодушевленный предмет, едва ли способный на эмоции.
– Слушайте, я понимаю, что это неожиданно, – признаю я. Так оно и есть. Совершенно неожиданно, не поспоришь. Но не бездумно.
Что бы там ни думал мой брат, предсказуемого безвкусного побега в Вегас у нас не было. Нас не венчал развеселый двойник Элвиса, в крови не бушевал алкоголь. Мы были абсолютно трезвыми. Мы подали заявление уже после окончания рабочего дня, потому что в Вегасе и такое возможно, и у нас была целая ночь, чтобы все обдумать и, раз на то пошло, передумать. Мы не обязаны были возвращаться в здание суда на следующее утро, но все же вернулись.
Райдер по-прежнему суетится около меня: то и дело взволнованно прикасается ладонью к моему лбу, будто до сих пор не верит, что я не ударилась головой. Это мило. Я касаюсь его щеки, пытаясь успокоить, и при первом же прикосновении моих пальцев к его коже его тревога отступает. У нас одна сверхспособность на двоих: я умею успокоить его, а он – меня.
Так произошло в тот вечер, когда я рыдала в его объятиях после встречи с Фэрли, когда мои мечты были разбиты вдребезги, и казалось, будто с ними разбилось и мое сердце. Всего один снайперский выстрел, и все. Бац – мечта мертва. В тот вечер Райдер помог мне прийти в себя. И помогает каждую ночь с тех пор. И каждый день. И каждую минуту.
Мы помогаем друг другу.
– Я знаю, что вы скажете, – продолжаю я, когда становится ясно, что мои родители и дальше будут молчать. – Вы считаете, что мы слишком молоды. Что слишком торопимся. И да, я осознаю, что тысячи глупых идеалисток до меня говорили то же самое, сбежав со своими парнями. Уайатт прав: это банально. Но мы с Райдером не глупы. – Я пожимаю плечами. – И, если вы еще не поняли, идеализма в нас обоих не наберется и капли.
Мой брат тихо фыркает.
– Мы точно знаем, во что ввязываемся. Идеальных отношений не существует, у нас будут проблемы. Жизнь нас еще потреплет, причем самыми разными способами, и этому не будет конца. Но мы выбрали жизнь вместе. Мы согласились на брак, осознавая свой поступок.
Я замечаю у мамы не ресницах проблески слез и на мгновение снова чувствую себя ребенком.
– Пожалуйста, не злись на меня, – умоляю я ее, хотя в глубине души знаю, что, даже если она будет злиться вечно, мне просто придется с этим смириться.
Я сделала выбор. Райдер – тот самый.
Мама садится рядом со мной, приобняв одной рукой.
– Я не злюсь, нет. Ты понимаешь, что жизнь не всегда будет радужной, и меня это радует. – Она ласково касается моей щеки. – Кроме того, здесь не время и не место обсуждать… все это… более подробно. – Она встает. – Ты уверена, что тебе не надо в больницу?
Я качаю головой.
– Я совершенно не хочу туда ехать. Фельдшер сказал, что мне даже не надо следовать протоколу при сотрясении.
Играть я сегодня уже не могу, что само по себе несправедливо. Фельдшеры, кстати, сказали, что я могла бы выйти на лед, но врач нашей команды не согласился. Так что меня отстранили. Осталась еще где-то половина периода, и я должна быть на льду, кататься вместе со своей командой. Или хотя бы сидеть на скамейке запасных и болеть за девчонок. Однако тренер Эдли заставил меня переодеться, так что теперь я не гожусь даже для этого.
– Я возвращаюсь на трибуны, – решительно заявляю я, вставая. – Хоть на катке я с ними быть и не могу, но это не мешает мне покричать что есть силы.
Райдер берет меня за руку.
– Там будет очень громко.
– Но голова-то у меня не болит, – ворчу я. – Клянусь. Я не сразу встала, потому что из меня дух вышибло.
Я снова кошусь на своих родных. На своего отца, успешно изображающего кирпичную стену. Его молчание наконец выводит меня из равновесия. Не знаю, что я чувствую. Нетерпение. Раздражение. Может, отчасти и злость.
