Солнце сияет, юная зелень порхает. Стояла на Сердобольской, на трамвайной остановке возле железнодорожной насыпи и вдруг услышала электричку. Я знала, что электричка на Сестрорецк здесь останавливается, и загадала: если это она (что маловероятно!) и если я успею добежать до платформы (тоже сомнительно), то все будет хорошо. Что – все? Не знаю. Все – это все!
Я припустила и вскочила в последний вагон. Электричка шла в Сестрорецк!
Пятница, дело к вечеру, а вагоны – полупустые. Ходят кассиры, продают билеты. Плывет пригородный лес, дачи, среди них иногда встречаются старые, самобытный модерн начала двадцатого века. Прогоны между станциями совсем маленькие. Знакомые с детства названия: Лахта… Ольгино… Лисий нос… Тарховка… Электричка телепается еле-еле, будто та, дореволюционная, которая к Курорту за час десять добиралась. Какая-то игрушечная жизнь. Мне показалось, я задремала. Может быть, я здесь когда-то проезжала? В другой жизни…
Чуть не прозевала Сестрорецк. Вышла на платформу, она почти пустая. Электричка ушла. Старый двухэтажный деревянный вокзал. За ним примитивный рыночек, где продают резиновые сапоги и тюлевые гардины, трусы, носки и сервизы, мягкие книжки в ярких обложках и диски, трехлитровые банки с солеными груздями, плавающими в мутном рассоле, домашнюю аджику жгуче-томатного цвета и букетики ландышей. Что угодно для души и тела. И рядом, на взгорке, такой же старый, как вокзал, деревянный двухэтажный дом, накренившийся под кричащей разноцветными заплатами рекламой: «Аниме. Недорого», «Фото за пять минут», «Сэконд хенд», «Билеты ж/д и авиа», «Мегафон» и еще много всего. И стрелки указывают в те стороны, где все это обретается. А к дому киоск притулился: «Живое пиво».
На другой стороне, напротив платформы, аккуратный кирпичный домик стрелочников, а на самой площади еще одно деревянное строение, тоже изнемогающее под обилием вывесок, и ряд низких современных ларьков, крытых зеленой черепицей: «Пушгорский молокозавод» и «Великолукский мясокомбинат». На крыше мультяшного вида корова и свинья, стоят в обнимку, в залихватских позах, развеселые, словно сходили к ларьку напротив и хорошо приложились к живому пиву. А внизу, на асфальте, разлеглись большие желтые, белые и черные дворняги, кто на боку, кто на животе, положив головы на вытянутые лапы. Все упитанные и довольные.
И хотя за площадью высились современные башни высоток, мне опять показалось, что все это ненастоящее, а какое-то придуманное, декорации что ли, и я уже видела их.
Люди вокруг словно растворились. Спустилась с платформы и зашла в здание вокзала, в большой прохладный зал с окошечками касс, расписаниями и скамейками, высокой под потолок печью из белого кафеля с фигурным орнаментом поверху и заделанной кирпичом топкой. Под закрытыми окошками касс лежала крупная дородная дворняга, которая тоже наверняка находилась под опекой ларей Великолукского мясокомбината. Кроме нее, в зале никого. Тогда я пошла искать людей на площадь, чтобы спросить, где тут Курорт. Продавщица киоска «Живое пиво» сказала:
– Вы вышли раньше на целую остановку.
– Я думала, Курорт в Сестрорецке.
– Ну да, только на другом конце. Можно автобусом доехать. – Она махнула рукой в направлении остановки. – Можно пешком. Электричка будет не скоро.
– А вы знаете такой район – Канонерка?
Оказалось, на Канонерку можно попасть, если пересечь площадь, потом идти прямо, прямо, и так до Курорта. Все это и будет Канонерка.
– За час дойдете. А может, минут за сорок. Смотря как идти.
И я пошла через площадь и прямо, мимо недавно горевшей старинной дачи с искореженным шатром башни и обугленными бревнами. По пути попадались обычные, ничем не выдающиеся дачные дома и недавно возведенные шикарные виллы, которые не всегда удавалось разглядеть из-за высоких заборов. Были и старые дачи, тот самый модерн начала прошлого века, от которого все балдели, но предпочитали уничтожать и строить новые, комфортные хоромы. Сохранившиеся старые дачи чрезвычайно живописны: покосившиеся, словно пьяненькие, с продавленными, съехавшими, замшелыми крышами, и обновленные новым рубероидом, железом или черепицей, высеребренные дождями и солнцем, облезлые или вновь покрашенные. Башенки, увенчанные шпилями, куполками, шатрами, резные ветровые доски и наличники, фигурные окна, балконы, террасы – остатки былой прелести. Видимо, я свернула на другую улицу, даже не заметив, вышла на третью, и теперь двигалась по настоящему сосновому лесу.
Заплутать невозможно. Слева море. Я вдыхала его запах, но не спешила к нему, потому что высматривала старые особняки. Возникла безумная мысль: увижу нашу дачу – узнаю. Если она сохранилась, нутром почую. Потом путь мне преградила одноколейка. Я перешла через рельсы, стараясь спрямить дорогу, и оказалась на новой улице посреди леса. Ее правая сторона обрывалась к реке, и здесь, на песчаном откосе, сосны выделывали черт-те что. Они устроили грандиозное и грациозное зрелище, натуральный балет: вытанцовывали на обнаженных корнях, словно на цыпочках.
