Кругом никого. Я уселась в корнях, как в кресле, и, видимо, от пьяного воздуха, замешанного на морском ветре и сосновой смоле, погрузилась в странную дремоту, а очнувшись, увидела, как мимо, словно в замедленной съемке, беззвучно проплыли и медленно удалились две всадницы на белой и гнедой лошадях. И это было наяву.
Под ногами рыжие скользкие сосновые иглы и шишки. Тропинка пошла на спуск, впереди показался мостик, а на нем две старые тетки, кормящие чаек. Те кружили белым облаком, хватая на лету куски булки, а на воде вместе с утками устраивали толкучку. И все это – крутые в нежной зелени берега, зацветающую черемуху, оранжевые стволы сосен, белые облака и порхающих птиц, словно в перевернутом зеркале, отражала синяя река. Это была Сестра – одна из границ Канонерки.
Я поздоровалась с тетками. Наверняка они были старше моей матери, но выглядели не в пример лучше: свежие и румяные, как аккуратные пышные булочки, а моя – усохший лимон.
Спросила, далеко ли до Курорта.
– Рядом, – сказала старушка в пончо и с палкой. – Поднимитесь, откуда пришли, потом прямо и направо. Сначала увидите беседку Шаляпина, потом входную курортную арку и платформу.
– Только не верьте, если вам скажут, что Шаляпин пел в этой беседке, – предупредила другая, в джинсовой шляпке. – Вероятно, он пел в курзале или на частной даче, но только не в беседке. Однако название прилепилось.
По внешности я решила, что старушки-булочки – сестры, а в прошлом – училки.
Так оно и оказалось. И были они не просто сестрами, а близнецами. Булочка с палкой, Галина Ивановна, во времена оны была школьной учительницей математики. Булочка в шляпке, Марина Ивановна, учила детей в музыкальной школе игре на фортепиано. Значит, старая сестрорецкая интеллигенция!
Моя проницательность не беспредельна. Жили сестры в Петербурге. Они рассказали, что на другой стороне реки, метрах в пятистах отсюда, находится больница, а в ней реабилитационный центр, куда Галина Ивановна уже второй раз приезжает после операции на позвоночнике. Однако в больницу она ходит только на процедуры, а живет вместе с сестрой в микрорайончике, примыкающем к больнице. Там они снимают однокомнатную квартиру.
Пока мы разговаривали и я наблюдала за птицами, к мосту со стороны больницы спустились двое мужчин с палками и пустыми полиэтиленовыми бутылями. Они шли через мост, а навстречу ковылял человек, и тоже с палкой и с бутылкой воды. Двое пропали где-то в зелени на берегу, а на дороге остановилась машина, из нее вылез мужчина с двумя канистрами, устремился к мосту и пробежал мимо нас. Я уже догадалась, что люди с палками – из реабилитационного центра, а сестры-булочки объяснили, что из берегового склона бьют родники и сюда ходят и даже приезжают за водой.
На больничном берегу рядом с мостом находилась печальная достопримечательность – большой сгоревший дом с высокой кирпичной трубой, торчавшей из руин. Хорошо были видны очертания полукруглой граненой веранды в торце дома. Обугленная бревенчатая стена с провалами окон была обшита досками внахлест, причем нижний край досок был выпилен мелкими фестонами. Я еще подумала: как рыбья чешуя.
Заметив мой интерес к сгоревшему дому, Марина Ивановна сказала:
– Еще недавно дом считался объектом культурного наследия. Это дача доктора Цвета, она была построена в начале двадцатого века архитектором Постельсом. Это достаточно известный мастер модерна. Сейчас о нем мало кто знает.
– Я, например, знаю! – воскликнула я и раздулась от гордости. И откуда только всплыло воспоминание… – У него была дача на Каменном острове, она ветшала, разрушалась, пока наконец ее не снесли. Эту дачу называли «Золотой рыбкой», потому что крыша под черепицей с металлическим блеском была похожа на рыбью чешую. Когда я увидела обгоревшие доски с фестончиками…
Увидев обгоревшие стены дачи, я действительно подумала о «рыбьей чешуе», но имя Постельса, разумеется, мне в голову не пришло. Однако старушки были ошарашены. Они вылупили глаза и смотрели на меня с явной заинтересованностью, а я и сама прибалдела от своего выступления. С дачей на Каменном я действительно была хорошо знакома, потому что Томик в начале двухтысячных состояла в группе энтузиастов, которые боролись за сохранение этого дома, писали письма и выходили на демонстрации. Я даже была на одной из них. Так что, конечно, я знала, кто такой Постельс.
– Вы, наверное, архитектор или имеете отношение к архитектуре? – спросили потрясенные моей осведомленностью старушки.
Я не стала открывать им тайны своих познаний и, скромно потупясь, сообщила, что простой редактор, просто интересуюсь историей города, тем более живу на Петроградской и гуляю по Каменному острову с детства.
– А ведь мы тоже с Петроградской. Мы родились в доме, который построил Постельс… – начала Галина Ивановна.
– На Большой Зелениной, – закончила я.
