Эмоциональный начальник ИВС Аббасов двинул по этажам распространять своё видение счастливого исхода. Майор превозносил честность Треля, который, вникнув в то, что его подчинённые засадили в тюрьму невинного милиционера, лично пришёл в суд, где потребовал немедленно выпустить незаконно арестованного. С каждым разом благородный поступок прокурора в рассказе Аббасова обрастал новыми подробностями.
— Нарушители будут строго наказаны, невзирая на чины и звания! Так он сказал, — тараща глаза, сообщал очередному благодарному слушателю кавказский человек, родившийся и выросший в средней полосе России.
Адвокат Догадин по возвращении в консультацию с порога принялся живописать соседке по кабинету Боровой о блестящей победе, одержанной им в уголовном процессе. По его заверениям освобождение клиента из-под стражи стало возможным исключительно благодаря избранию им безукоризненной линии защиты. Прокуратура, буквально раздавленная его высоким профессионализмом, позорно капитулировала. В ходе красочного повествования Догадин так уверовал в правдивость своих слов, что если бы его подвергли тестированию на детекторе лжи, умная машина показала бы, что испытуемый ни на йоту не отступил от истины. Ираида Ароновна Боровая, адвокат с сорокалетним стажем, как всегда экстравагантно одетая, косясь в зеркало на стене, кокетливо поправляла лиловый парик и без устали восхищалась коллегой, именуя его Плевако двадцать первого века. Переизбыток эмоций вызвал у немолодого уже мужчины усиленное сердцебиение. Он положил под язык таблетку валидола и подумал, что абсолютно справедливо будет повысить по данному делу размер гонорара.
В калейдоскопе версий подлинная не промелькнула. О Маштакове никто не вспомнил. Впрочем, помянул оперативника и.о. начальника криминальной милиции, но совершенно по другому поводу.
— Чего-то я Маштакова сегодня не видел. Был он утром на совещании? — задал подполковник вопрос на засыпку Борзову.
Начальник розыска отрицательно мотнул головой.
— Интересное кино, а где он? — Птицын насторожился.
— Звонил, сказал, что информацию по грабежу в «Леле» проверяет.
— Реально проверяет или обставляется таким образом? — интуиция у подполковника была развита будь здоров.
— Пятьдесят на пятьдесят, — начальник ОУР кисло сморщился, — по голосу вроде в адеквате. Хотя его по голосу хрен просечёшь.
— Плохо, — дал оценку Вадим Львович. — И как всегда не вовремя. Как объявится пропажа, пусть сразу ко мне зайдёт. В любом виде.
— Есть, — майор поднялся со стула. — Разрешите идти?
Ему не терпелось пообщаться с Рязанцевым.
Оказавшийся в центре внимания Андрейка, конечно, заметил отсутствие Николаича. Титова в кабинете тоже не оказалось, но Борзов сообщил, что Алексей отъехал по делам и до обеда не вернётся. А вот на вопрос «где Николаич?» начальник розыска, вздохнув, по секрету поведал, что по всем приметам Маштаков снова
Дулся Андрейка недолго, слишком много положительных эмоций на него свалилось разом. Насилу отбившись от собратьев по оружию, требовавших проставы, Рязанцев на выделенной в его распоряжение служебной «Ниве» полетел домой. Хотелось скорее обнять родителей и расцеловать подругу. Птицын в приказном порядке велел ему взять «больничный» по поводу фурункула на шее и неделю не показывать в управлении носа.
В отделе УФСБ по делу Рязанцева руку держали на пульсе, внимали биению. К пятнице напряжение достигло предела. Близился срок, установленный прокурору анонимным шантажистом. Вмешательство со стороны спецслужбы исключалось, оно влекло неминуемую расшифровку.
Около одиннадцати часов один из доверенных людей в милиции,
— Нарцисс в суде попросил освободить Рязанцева и вернуть дело на доследование! — возбужденно выпалил Яковлев. — Надо срочно что-то предпринимать!
Под именем самовлюбленного героя древнегреческой мифологии в деле оперативного учета проходил межрайонный прокурор.
Замнач отдела, поднимая глаза от изучаемого агентурного сообщения, механическим, абсолютно естественным движением перевернул документ текстом вниз.
— Ты чего шумишь, Тимур? Напугал, понимаешь, пожилого человека. Присаживайся, — подполковник, представитель старой комитетской школы знал, что ничего нет хуже дьявольского поспешания.
