Рабочий день у руководителей стройки, как и у рядовых монтажников, стал с начала 1954 года ненормированным. Это была одна команда, спаянная общей целью. При этом никто за спиной не грозил «лагерной пылью», как в 1947‐м. Тщательность работ и их проверки, по воспоминаниям, превышала таковые при возведении первого промышленного реактора. «Рабочие укладывали графитовые блоки в белой спецодежде и спецобуви, в белых шапочках, чтобы волосок не упал. В реакторном зале такая же стерильная чистота, ничего лишнего, влажная уборка почти непрерывно. Кладку вели быстро, круглосуточно, а закончив работу, сдавали её придирчивым контролерам», – вспоминал участник пуска первой АЭС, советник директора ГНЦ РФ – ФЭИ Лев Кочетков [99].
Герметичность корпуса реактора проверяли, закачав внутрь гелий, а потом обшаривая его снаружи гелиевым течеискателем. «Дырок» не нашли, но зато обнаружили несколько неудачных конструктивных решений, которые на месте переделали. Внутреннюю поверхность труб проверяли на качество специально созданными для этого перископами. Были разработаны и внедрены методы и средства неразрушающего контроля качества ТВЭЛов и других агрегатов, что составило позже основу безопасной эксплуатации атомных станций.
В марте 1954‐го закончили монтаж оборудования и всех систем, начав их отладку по пусковым программам. А 5 мая началась долгожданная загрузка реактора топливом. На следующий день Блохинцев подписал приказ «О начале и порядке пусковых физических работ на аппарате АЭС». В годовщину Победы 9 мая 1954 года после загрузки 61 топливного канала, реактор вышел на «критику» и были дозагружены все 128 каналов.
О физическом пуске станции и роли Славского вспоминает Аркадий Филиппов – бывший начальник отдела СУЗ в СпецКБ НИИХИММАШа (ныне НИКИЭТ), сделавший для первой АЭС систему управления и защиты:
«Собрался академический синклит на физический пуск. В центральном зале сидят академики во главе с Александровым, начинается подготовка к пуску. Мне приносят акт о том, что система СУЗ отвечает требованиям проведения физпуска. А я его не подписываю. В чём дело? При пуске начнётся разогрев установки. Мои привода, электромоторы и другие электротехнические узлы стоят на крышке реактора, и они не термостойкие. Не было тогда термостойких двигателей. Короче говоря, моя техника повышенной температуры не выдержит.
Меня спрашивают: «Что полагаете делать?» Отвечаю – поступайте, как по проекту, используйте теплоизоляцию. Возьмите стекломаты и обложите крышку, и можно будет нормально эксплуатировать.
На меня кричат: «Слушай, ты задерживаешь пуск!» Смотрю, на меня уже в буквальном смысле слова пальцем показывают. И тут в центральный зал входит Ефим Павлович Славский.
Все к нему: «Филиппов тормозит проведение физического пуска». Ефим Павлович спрашивает меня: «В чём дело?» Докладываю обстановку. Второй вопрос от Ефима Павловича: «Что нужно, чтобы исправить ситуацию?» Говорю, хоть бы пяток стекломатов положить, и мои электропровода не сгорят.
Славский выслушал, кивнул и распорядился. Изоляцию положили, и привода отработали, как и задумывалось» [22].
Некоторое время реактору дали поработать «вхолостую», измерив ключевые параметры: время срабатывания стержней аварийной защиты, распределение нейтронных полей, резонансное поглощение нейтронов. Все соответствовало расчетным данным из технического задания с минимальными отклонениями. Пусковая комиссия во главе со Славским дала заключение о возможности эксплуатации установки 2 июня 1954 года.
В течение июня АЭС запустили уже в энергетическом режиме, наращивая мощность пока без вращения турбины, изучая стабильность и характеристики, вырабатываемого тепла, обкатывая еще раз все системы. За это время реактор пришлось глушить 18 раз, и только один из них в результате небольшой аварии: потекла одна из трубок технологического канала, его заменили. По сравнению с дикими проблемами, возникшими сразу после пуска первого промышленного котла «А», это ЧП было как легкий насморк и пневмония!
