Вот, скажем, «большой советский начальник». Ему полагается быть таким-то и таким-то – в зависимости от выбранной оптики и угла зрения. «Фокус» же Славского заключается в том, что, действительно вобрав в себя многие архетипические черты «капитана промышленности», «секретного атомщика», «верного сына партии», «героического красноармейца», он в то же время резко выбивается из штампов.
Сегодня, в основном отраженным светом, по воспоминаниям современников, мы можем лишь более-менее правдиво набросать человеческий портрет этого могучего мужа, хоть немного отделив его от монументальных скрижалей атомного эпоса, самого становления и гибели советской цивилизации, где он навеки высечен в полный рост. Поэтому в этой главе будут обильно цитироваться воспоминания о «Большом Ефиме».
Начнем все же с «героики».
Работавший под руководством Славского более четверти века начальник 5-го ГУ МСМ Георгий Цирков в статье, посвящённой 100‐летию со дня рождения Ефима Павловича, писал: «Первая встреча с Ефимом Павловичем Славским оставила у меня необычайное впечатление. Я почувствовал, что он излучает какую-то энергию, которая передаётся собеседнику, заряжая его на совершение важных и полезных для Родины дел».
Более развернуто это «энергетическое» влияние главы Минсредмаша, его «заразительность», замешанную на особом отношении к коллегам, выразила в разговоре с автором книги Р.В. Кузнецова, работавшая в те времена в Курчатовском институте руководителем документационного обеспечения: «Я услышала впервые выступление Ефима Павловича на юбилейном заседании ученого совета в Доме культуры нашего института в 1970‐х. Там была вся наша «ядерная знать». И он меня своим выступлением заворожил. Видно было, что он глубоко разбирается во всех направлениях министерства, при этом выглядел очень естественным, простым – речь его была насыщена понятными русскими словами.
Говорил Славский прямо – без всяких околичностей. Всех, кто работал в нашей отрасли, он, без преувеличения, считал своими братьями. А Игоря Васильевича называл «лучшим человеком из всех, что когда-либо знал». Он очень хорошо разбирался в людях, но и его иной раз обманывали – и тогда в нем проступало что-то детское – ребенок, который как бы впервые столкнулся с обманом».
В некоторой контроверзе с этим душевным, женским восприятием стоят жесткие мужские характеристики Славского от известных ученых. «Он был диктатором, очень сильным человеком, из молодой поросли новых советских людей – его воспитала его эпоха, и он сам был ее творцом», – «определил» Славского в разговоре с автором книги Евгений Велихов. Слово «диктатор» в определении Велихова явно ключевое, «сильный человек» – уточняющее дополнение. Таким видели его многие, но характеристика эта явно не исчерпывающая.
Андрей Сахаров по многим своим чертам был почти антиподом Ефима Славского. Тем ценнее его свидетельство: «Человек несомненно больших способностей и работоспособности, решительный и смелый, достаточно вдумчивый, умный и стремящийся составить себе четкое мнение по любому предмету, в то же время упрямый, часто нетерпимый к чужому мнению; человек, который может быть и мягким, вежливым, и весьма грубым, глубоко любящий технику, машины. По политическим и нравственным установкам – прагматик, как мне кажется, искренне одобрявший хрущевскую десталинизацию и брежневскую «стабилизацию», готовый «колебаться вместе с партией», с презрением к нытикам, резонерам и сомневающимся, искренне увлеченный тем делом, во главе которого он поставлен, – и военными его аспектами, и разнообразными мирными применениями. И без сентиментальности относящийся к таким мелочам, как радиационные болезни персонала атомных предприятий и рудников, и уж тем более к безымянным и неизвестным жертвам».
Такой вот «диалектический» взгляд. В нем уже много разных черт: недостатки являются продолжением достоинств. Обращает на себя внимание последнее предложение. «Сентиментальности», по выражению Сахарова, у Славского действительно не было, да и не могло быть. Если бы на его месте оказался Сахаров, ему тоже было бы не до сантиментов. Но в жизни каждый оказывается именно на своем месте. Жертвы, как мы уже не раз говорили, были заложены изначально, как при большом военном наступлении. Но когда это было только возможно
