Ангелина Гуськова, в свою очередь, замечает: «Удивительно охватывал Е.П. сложную панораму событий и объектов, размещенных в огромном пространстве страны и в их сегодняшнем облике и в перспективах на будущее. Е.П. не употреблял модного ныне слова «системный подход». Но я в его рассказах о городах-рудниках, городах-заводах отрасли, в переплетении решений, чисто технических и кадровых, с высокими социальными требованиями к обеспечению жизни людей, вовлеченных в особую отрасль, – видела воочию существование системы: сложной, гибкой, взаимовлияющей в своих структурах».
При всей «гибкости» системы ее «главнокомандующий» умел держать в ней жесткий – полувоенный, как сам определял, – порядок. И требовать столь же внятной конкретности от всех, с кем работал «на стыках» атомной промышленности.
Заслуженный юрист РСФСР, ветеран атомной промышленности Геннадий Просвирнов вспоминает: «Славский был штучным управленцем, настоящим модератором всей атомной отрасли страны! В 1966 году я участвовал на партийно-хозяйственном совещании министерства в Москве. В Президиуме кроме Славского были министр обороны Дмитрий Устинов, Президент АН СССР Анатолий Александров (Устинов тогда не был министром, а Александров – президентом Академии наук. –
Следует признать: общий управленческий порядок, рациональная продуманность планирования, производственная дисциплина в целом по стране сильно отличались от порядка в атомном ведомстве Советского Союза. И хотя общий, нараставший при позднем Брежневе «бардак» не мог не просачиваться и в Минсредмаш, но «внешний деграданс» шел сильно быстрее, чем внутриминистерский. И этот контраст начинал все больше раздражать партхозноменклатуру. Кое-кто нашептывал партийным бонзам, что, мол, атомщики сильно «зарвались» со своим «государством в государстве», а их «сталинского сокола» Славского надо бы «уменьшить».
И уменьшали – вместе со всей отраслью. Когда Государственный производственный комитет по энергетике и электрификации СССР, возглавляемый другом Брежнева Петром Непорожним, был в 1965‐м преобразован в Министерство энергетики и электрификации СССР, Славский в узком кругу еще шутил: мол, не зря человека с такой фамилией назначили новым министром: «Непорожний – значит в нем что-то все-таки есть». Однако, когда запущенные в 1964 году Белоярскую и Нововоронежскую АЭС в 1966 году неожиданно передали в подчинение Минэнерго, где под атомную энергетику был создан особый главк, желания шутить у атомщиков поубавилось. Ведь в МСМ уже действовал ГУ-16 с функционалом непосредственного управления развитием ядерной энергетики в стране.
Николай Доллежаль и Юрий Карякин из НИКИЭТ еще ранее опубликовали в журнале «Коммунист» концепцию развития атомной энергетики в виде «атомополисов». Предлагалось строить вкупе: новые промреакторы и АЭС – вместе с городками атомщиков в местностях, отдаленных от больших городов и агломераций. С последующей передачей выработанной электроэнергии в города через высоковольтные ЛЭП. Концепция была отвергнута из-за удорожания киловатт-часа электричества. Более того, новые АЭС в ЦК решили размещать в густонаселенных местностях – ближе к «потребителю» и строить без защитных «колпаков» (containment), постепенно удерживающих в случае аварии радиационные выбросы внутри и постепенно становившихся нормой на американских и европейских атомных станциях. Главный аргумент тот же – дешевизна электроэнергии.
В ЦК КПСС, вопреки отрицательной позиции министра Славского, сильному сопротивлению академика Александрова и других видных ученых, возобладало мнение, что атомщики «слабы» в экономике электрогенерации, поэтому эксплуатировать уже построенные и отлаженные в работе АЭС нужно профессиональным энергетикам. Пусть они и мало что понимают в ядерных реакторах – но атомщики, дескать, напишут им внятные инструкции, и те по ним будут работать. Это примерно как посадить за штурвал самолета машиниста тепловоза после краткой «переподготовки», вручив ему подробные инструкции, за какие ручки дергать и какие кнопки нажимать.
