Несколько по-другому – с запальчивой полемичностью оценивал причины аварии на ЧАЭС сам Е.П. Славский. В изложении Игоря Беляева он говорил спустя несколько лет после Чернобыля следующее: «Я, к сожалению, не знал и никто в Министерстве не знал, что на станции велись преступные эксперименты, которые неизбежно должны были привести к взрыву. Я прямо называю, и никогда не стесняюсь говорить, что взрыв этот рукотворный. Конструкция этого реактора надежная, это лучший в мире реактор. Я ручаюсь за это, и готов башку свою подставить рубите, если кто-нибудь докажет, что есть реакторы лучше» [31. С. 45].
Чувствовал ли он внутри себя неприятное дребезжание – частичной вины своего ведомства и своей лично за случившуюся катастрофу? Если и чувствовал, то очень глубоко и не выпуская это чувство наружу. В этом была, конечно, и «честь мундира» Средмаша, который Славский для «внешнего зрителя» хотел сохранить кристально чистым.
Впрочем, споров и ведомственного «перебрасывания» вины друг на друга по итогам расследования было столько, что этот клубок до сих пор сложно распутать до конца.
Так или иначе – гром грянул.
К тому времени четвертый энергоблок работал уже два с половиной года. На 25 апреля намечался его останов для текущего ремонта. Но перед этим было запланировано испытание турбогенератора № 8 в специальном режиме. Минэнерго интересовало, сколько электроэнергии будет произведено после отключения подачи пара на турбину, пока она вращается по инерции, – насколько ее хватит для питания насосов, качающих воду охлаждения рабочей зоны реактора. На сленге энергетиков это называлось «испытаниями с выбегом ротора».
Похожие эксперименты уже проводились на ЧАЭС и других электростанциях и, по идее, не грозили ничем экстраординарным. Не грозили – если бы соблюдались все регламенты. Согласно которым, например, измерять «выбег ротора» дозволялось лишь с включенной СУЗ – системой управления и защиты реактора, с обязательным подключением резервных дизель-генераторов, пуско-резервного трансформатора для электропитания самой станции, чтобы можно было запустить аварийную подачу охладителя в активную зону. Подобные испытания надлежало проводить строго после срабатывания аварийной защиты реактора, причем последний должен быть в стабильном режиме с регламентным оперативным запасом реактивности. Ну и еще требовались такие «мелочи», как обязательное согласование программы испытаний с главным конструктором реактора, генеральным проектировщиком АЭС, Госатомэнергонадзором.
Ничего из этого в программе эксперимента, утвержденной главным инженером ЧАЭС Николаем Фоминым, сделано не было. Руководство станции и Министерство энергетики не приняло к сведению предупреждения о конструктивных «уязвимостях» реакторов РБМК при нештатных режимах работы ЧАЭС.
Провести эксперимент, подобный чернобыльскому, было предложено сперва руководству Курской АЭС (Чернобыльская станция была почти точной ее копией), находящейся в «атомном городке» Курчатов и считавшейся образцовой. Но главный инженер КуАЭС, начинавший работать в средмашевской системе еще на «Сороковке» при Курчатове и Славском, лауреат Сталинской и Ленинской премий, орденоносец Том Николаев категорически отказался от проведения его на станции, которую сам строил.
И хотя при нем аварии, возможно, и не случилось бы благодаря ряду проведенных усовершенствований и дисциплине персонала, но курчатовцы, считая, что Николаев спас город от участи Припяти, воздвигли ему в полный рост памятник на центральной площади. А саму площадь переименовали в его честь. После Чернобыльской катастрофы Том Петрович немедленно поехал туда в качестве ликвидатора.
События трагической апрельской ночи 1986‐го до и после рокового нажатия кнопки «АЗ-5», казалось бы, известны до мелочей и описаны посекундно, но некая зловещая недосказанность до сих пор висит над произошедшим. Реактор неожиданно для работавшей смены пошел вразнос, и после нажатия аварийной кнопки прогремели два взрыва, снесшие многотонную крышку энергоблока и разрушившие активную зону.
Оставшиеся в живых свидетели говорили о некоем подземном гуле и головокружении, предшествовавшем катастрофе, но такие рассказы эксперты объяснили стрессовым помутнением сознания.
Да, была зафиксирована группировка американских спутников, висевшая в ту ночь над этим районом. Возможно, предметом их внимания была одна из самых больших советских загоризонтных РЛС «Дуга», работавшая на раннее предупреждение пусков МБР. Стоявшая в девяти километрах от ЧАЭС, она получала от нее электропитание по силовым кабелям и после взрыва оказалась в зоне отчуждения, то есть фактически выведена из строя.
За 15 секунд до взрыва был никем до сих пор не объясненный и не интерпретированный, но доподлинно зафиксированный приборами высокочастотный сейсмический всплеск в районе станции. Причем на поверхности земли.
