«Нравственная позиция наших ученых, да и всех участников атомной эпопеи была высочайшей. Дай Бог каждому! Мы были преданы родной стране, которую сами строили, ради которой трудились честнейшим образом, отдавая все, что имели: здоровье и даже жизнь, как это ни громко будет сказано. Именно так. Нас не надо было уговаривать. Все мы прекрасно сознавали, что нашему народу, нашей стране нужен ядерный щит— наша Родина нуждается в защите. А защита Отечества испокон веков считалась высокоморальным долгом каждого гражданина… Так что атомные бомбы создавали не для устрашения, не для агрессии, а ради защиты своей страны, своей любимой Родины. А необходимость имелась серьезная. Сегодня известно, что в разгар «холодной войны» планировался атомный удар по нашим городам. А не состоялся он потому, что у нас имелся надежный ядерный щит. И я горжусь, что внес посильный вклад в его создание, счастлив, что верно служил Отечеству».
Увы, в конце жизни ему не удалось, спокойно выковав все, что мог, снять кузнечный фартук и утереть пот со лба, с радостью и спокойствием оглядеть плоды трудов своих. На «закате» судьба, которой он привык уже властно управлять, сама подбросила ему горький «подарок». Точнее – серию «подарков». Но началось все с беды, которую не ждали.
Вокруг Чернобыльской катастрофы изломано немало перьев, а самой аварией на ЧАЭС сломано множество жизней и судеб. Резко повлияла она и на жизнь «атомного министра» – Славского.
Как бы ни настаивал академик Николай Доллежаль на том, что взрыв на четвертом энергоблоке – диверсия, а сконструированный им реактор РБМК – сверхнадежен, но причин у трагедии, кроме странного авантюристического эксперимента, было много. Некоторые происходили в том числе из Минсредмаша, которым руководил Ефим Славский. Сложившись вместе в единый гибельный «пазл», они и привели к тому, что произошло в ночь на 26 апреля 1986 года.
Не будем здесь останавливаться на известном сравнительном разборе свойств двух основных типов серийных советских реакторов того времени: водо-водяных (ВВЭР-1000) и уран-графитовых (РБМК-1000). Доподлинно установлено, что последний был экономически более выгодным и в то же время более «капризным» – для работы с ним требовалась высокая техническая грамотность и дисциплина. А они и в Минсредмаше начали прихрамывать. Иначе не случилась бы авария 1975 года на ЛАЭС с реактором РБМК, по многим параметрам похожая на начало чернобыльской. Правда, именно грамотные действия части дежурного персонала после совершенной ошибки позволили избежать финала, как на ЧАЭС.
Тогда же была составлена инструкция, как не допустить подобных ЧП и как в крайнем случае надо действовать. Но она по каким-то причинам осталась неизвестной руководству Минэнерго, в чьем ведомстве находилась Чернобыльская атомная станция. Также без серьезной реакции разработчиков из НИКИЭТ остались замечания к системе защиты реактора РБМК от «саморазгона» некоторых специалистов – в частности, из Института атомной энергии имени Курчатова. Проблема состояла еще в том, что определенные меры, принятые в Минсредмаше после инцидента на ЛАЭС во избежание подобных ЧП, были ориентированы на средмашевскую техническую культуру, позволявшую «купировать» недостатки реактора. И здесь одну из роковых ролей сыграл так называемый межведомственный барьер, который потом поставили в вину почему-то в основном ведомству Славского.
Хотя первой и главной «системной» причиной чернобыльской беды, как уже говорилось, стало ошибочное, если не сказать резче, решение ЦК о передаче большей части АЭС в ведение Минэнерго.
В отличие от полувоенной дисциплины и высочайшей квалификации работников средмашевской системы, компетенция, опыт и личные качества персонала АЭС в энергетическом ведомстве оставляли желать лучшего. Мало того что на работу операторами атомных станций начали принимать людей с весьма далеким от профильного образования. Энергетики постепенно начали забывать, что многолетняя безаварийная работа советских АЭС (как и промышленных «военных» реакторов) базировалась на пунктуальном исполнении всех регламентов, выработанных атомщиками на основе уже набитых «шишек». Относиться к регламентам начали спустя рукава, вносить изменения, поправки. И не только к ним, но в конструкцию самих атомных станций.
Как, например, институт «Гидропроект», который проектировал ЧАЭС по заданию Минэнерго.
Лев Дмитриевич Рябев свидетельствует: «Наше министерство годами успешно эксплуатировало канальные реакторы. Такой же в качестве головного блока был построен для Ленинградской АЭС на 1000 мегаватт и им управляло МСМ. Потом решили увеличить мощность до 1500, поставив такой же головной блок на Игналинской АЭС. Но решение передать производство электроэнергии на атомных станциях в Министерство энергетики все смешало – большинство атомных электростанций ушло из-под нашего контроля.
