За год до аварии на Чернобыльской АЭС, я там побывал и осмотрел подреакторное пространство под четвертым блоком, который тогда стоял на ремонте. Система локализации аварий с барбатером находилась под реактором, что, мягко говоря, неправильно. Рассказал свои впечатления Славскому по приезду в Москву. Он обругал проектантов из Минэнерго, которые это сделали. Потом, после аварии с этим водоемом возникла головная боль».
Ужасающий уровень дисциплины персонала на ЧАЭС, всплыл уже после: работники дежурной смены могли явиться на работу под хмельком, «добавить» прямо на работе, «сгонять» на велике к зазнобе в Припять. При таком отношении рано или поздно авария должна была случиться.
В разных источниках приводят наборы цитат из стенограммы, сделанной с аудиокассет сбивчивого и взволнованного интервью академика Валерия Легасова «перестроечному» писателю Алесю Адамовичу после аварии. В этом разговоре доктор химических наук, замдиректора Курчатовского института СССР, бывший членом правительственной Комиссии по расследованию причин и по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС сочувственно цитирует предсовмина Николая Рыжкова, который на заседании Политбюро 14 июля сказал: «У меня впечатление, что страна медленно и упорно, развивая свою атомную энергетику, шла к Чернобылю». И далее «развивает» эту мысль:
«Только он должен был, по моим оценкам, произойти не в Чернобыле, а на Кольской станции и на несколько лет раньше, когда там обнаружили, что в главном трубопроводе, по которому подается теплоноситель, сварщик, что бы получить премию и сделать быстрее, вместо того, что бы заварить задвижку, на самом ответственном месте, он просто в канал заложил электроды и слегка их сверху заварил. Это чудом просто обнаружили и вот эта, самая мощная авария, – мы бы просто потеряли полностью Кольский полуостров».
К сожалению, сегодня довольно трудно установить, не гипертрофирована ли эта история в пересказе – создается именно такое впечатление. Однако не вызывает сомнения то, что этот талантливый ученый не был физиком-ядерщиком и тем более «реакторщиком». При этом он исключительно активно включился в процесс «расследования» причин и истоков аварии на ЧАЭС: если верить Адамовичу, предлагал даже привлечь к уголовной ответственности создателей реактора РБМК-1000, весьма критически оценивал роль Министерства среднего машиностроения СССР и его главы Славского. Процитируем слова Легасова в пересказе писателем дальше:
«По свойству своего характера я начал более внимательно изучать этот вопрос и кое-где занимать более активные позиции и говорить, что действительно нужно следующее поколение атомных реакторов более безопасных… Но это вызвало в Министерстве исключительную бурю. Бурю негодования. Особенно у министра Славского, который просто чуть ли не ногами топал на меня, когда говорил, что это разные вещи, что я неграмотный человек, что лезу не в свое дело».
Что тут сказать: Ефим Павлович формально был прав – академик Легасов действительно не был специалистом. Однако его (и не только его!) озабоченность – пусть и с перехлестом – безопасностью атомной энергетики можно было понять и, может быть, лучше расслышать. Например, протесты против возведения АЭС без упоминавшегося ранее «колпака» – containment. Но ведь не только Славский решал такие вещи. Решения принимали на Старой площади исходя из экономики вопроса. И «продавили» по этому вопросу и Ефима Славского, и Анатолия Александрова. Так же и в вопросе передачи атомных станций энергетикам. Кстати, тот же Легасов еще в начале 1980‐х не слишком-то был озабочен безопасностью атомных станций и в качестве первого замдиректора Института атомной энергии имени И.В. Курчатова без всяких протестов подписывал все распоряжения сверху, связанные с «атомной экономией». Это уже после Чернобыля Валерий Алексеевич стал «праводорубом».
«Версий причин аварии много, – размышляет Лев Рябев, – но есть неоспоримый факт: после Чернобыля в конструкцию РБМК были внесены существенные конструктивные изменения в части системы аварийной защиты реактора. А это значит, что до этого система была несовершенна.
При этом, разумеется, никто не снимает серьезную вину эксплуатационщиков, – продолжает Лев Дмитриевич. – Можно ведь эксплуатировать и несовершенный реактор при высококвалифицированном и ответственном персонале. На ЧАЭС, увы, было по-другому. Если бы вы посмотрели на промышленные реакторы Минсредмаша после 30–40 лет работы – вы бы изумились, на чем они еще держались. А держались они на очень аккуратном грамотном обслуживании, непрестанном контроле. Поэтому, когда мне сегодня говорят «у нас самый безопасный в мире реактор», – я вздрагиваю. Безопасность атомной энергетики – это вечная проблема».
