Между тем на «Базу-10» с сентября 1946 года начали прибывать специалисты разного профиля. Людей отбирали тщательно по деловым качествам – в НИИ, КБ, на заводах, госучреждениях. Разумеется, проверялась и политическая «благонадежность», происхождение. Хотя в случае уникальных по своим компетенциям ученых на последнее смотрели в самую последнюю очередь и не очень пристально.
Направления на работу в закрытые города назывались «путевками». «Выписывали» их в обкомах партии и в областных комитетах ГБ. Первые сто специалистов прибыли на будуший атомный комбинат с челябинских оборонных предприятий. Ветеран комбината «Маяк» В.А. Шамаков вспоминал: «В декабре 1946‐го я приехал на место своей новой работы. Поселился в бараке, который достраивался на моих глазах. Сразу стал возникать своеобразный быт, немного похожий по типу на жизнь геологов или лесорубов. Ежедневная вечерняя топка плиты в комнате, заготовка перед этим дров. Сушка около нее одежды и обуви. Одеждой были главным образом ватные телогрейки, а обувью – сапоги. Почти все вечером что-нибудь варили и жарили. Очень «в моде» были у нас тогда котлеты, сделанные из фарша чебаков. Не хватало всего: питания, одежды, посуды, обуви и т. д. Но я не помню, чтобы кто-то хныкал или жаловался» [36. С. 84].
Как говорится в русской пословице, «глаза боятся, а руки делают». Главную стройку в ускоренном темпе накачивали людьми; наконец стала понемногу прибывать строительная техника: экскаваторы, бурильные машины, грузовые мотодрезины. Теперь каждый день окрестности оглашал стук отбойных молотков и взрывы.
Скальный грунт из котлована в две смены днем и ночью выгрызали 11 тысяч землекопов. Заключенные мрачно шутили: «Роем себе самую глубокую в мире могилу».
Страна, с трудом залечивающая раны войны, пережившая в сорок шестом небывалую засуху, погубившую урожай зерновых, напрягаясь давала в итоге «атомным стройкам» все, что было нужно. И более всех требовала «База-10». Как только наладили железнодорожное сообщение, сюда со всего Союза пошли грузовые составы. Из Баку – компрессоры и моторное масло, из Башкирии – бензин и дизтопливо, из Свердловска – лес и теодолиты, из Новосибирска – моторы, из Ташкента – электрический провод, из Куйбышева – запорная арматура, задвижки, из Харькова – станки. Всего за 1946 год сюда пришло 364 тысячи тонн разных грузов! [5].
В конце 1946 года на ударной стройке, несмотря на свирепые морозы, стало совсем «жарко». Неожиданно для строителей и руководства стройки из центра поступила новая проектная документация под «котел» вертикального типа. А вместе с нею приказ об углублении – фактически переделке котлована, уже вырытого под горизонтальный реактор.
Дело в том, что уран-графитовый реактор по проекту требовалось опустить в землю насколько возможно глубже – с условием, чтобы отработанная радиоактивная вода могла по естественному перепаду сливаться в пруды-отстойники. Высота котла с защитным слоем составляла 22 метра, диаметр – 17 метров, а котлован требовался вырыть чуть ли не вдвое глубже. Это при том, что уже на прежней плановой глубине – 8 метров – шла сплошная скальная порода. Дополнительные исследования выявили, что при новой компоновке грунты под основанием реактора будут уже не каменными и достаточно «шаткими». Было от чего схватиться за голову!
Сперва – проектировщикам, которые по-прежнему техзаданию еще с начала 1946 года работали в Государственном строительно-проектном институте (ГСПИ-11) в Ленинграде. Ведь практически вся их завершенная проектно-конструкторская работа теперь летела к чёрту! Тем не менее в середине октября специалисты ГСПИ-11 подготовили чертежи под вертикальный реактор с котлованом 24‐метровой глубины. Вскоре выяснилось, что и этого мало. И только в декабре на стройплощадку пришел окончательный вариант – с глубиной котлована 43 метра. При этом шахту разгрузки реактора требовалось «закопать» на 53 метра! Кроме новых проблемных «земледробительных» работ, это меняло большинство разработанных уже конструкций реакторного завода.
Нервотрепка царила и на стройке, и в институтах и КБ, и в самом ПГУ в Москве. Ранее Сталиным были поставлены сроки сдачи объектов, утвержденные постановлением Совета Министров СССР. Согласно им «агрегат № 1», то есть завод с работающими атомным «котлом», должен быть сдан в сентябре 1947‐го, а физический пуск реактора состояться в ноябре. Сроки эти были мало реальны и при горизонтальном реакторе, а при вынужденном углублении колована стали нереальными абсолютно.
Берия, в принципе понимая это (он хорошо знал, с какими трудностями идет строительство), не рисковал, однако, сразу переубеждать Вождя. В свою очередь, с Берией спорить тоже никто впрямую не решался.
