Рапопорт на какое-то время стал здесь «царем и богом». Почетный чекист, бывший заместитель начальника ГУЛАГ ОГПУ-НКВД аж с 1932 года, он «строил» Беломорканал и много чего еще руками заключенных, рядами ложившихся в землю вдоль этих строек. Будучи к этому времени в звании генерал-майора, имевший, как и Славский, уже три ордена Ленина, выживший в двух «чистках» работников НКВД, он знал себе цену и был самоуверен с оттенками надменности. Впрочем, понимал он и то, что главным для «Хозяина» здесь под Кыштымом было выполнение сроков строительства. Поэтому не стал возражать против введенной до него системы расчетов с заключенными по расценкам вольнонаемных, против поощрения для «стахановцев» повышенной пайкой, водкой и папиросами.
При всей формально-режимной разнице между заключенными и вольнонаемными экстремальный характер стройки стирал некоторые границы, более жесткие в других местах. Причем стирал в обе стороны! Эти особенности Ефиму Павловичу вскоре предстояло ощутить на собственном опыте.
Кипение высшего начальства из-за срыва сроков строительства достигло предела и перешло в оргвыводы. После очередной инспекции секретной стройки Лаврентий Берия 10 июля 1947 года разнес по кочкам ее руководство и прямо на месте снял с должности директора Быстрова. Кандидатура на замену давно лежала у Завенягина и Ванникова в «запасной» папочке – лихой буденновец и «крутой» директор-инженер Е.П. Славский. При этом никто не думал освобождать его от должности замначальника ПГУ, как и в 1945‐м от заместителя наркома Наркомцветмета.
Так 49‐летний Ефим Павлович Славский в полном расцвете сил стал директором секретного атомного комбината № 817. Одновременно на него легли и обязанности главного инженера. Цель была поставлена предельно ясно: «завинтить гайки» так, чтобы никому мало не показалось – чтобы объект был сдан кровь из носу в уже исправленные и «предельные» сроки. Задача – сколь ответственная, сколь и «гиблая», что, в принципе, понимали все. Но отказаться от нее было невозможно. Кандидатуру Ефима Павловича оперативно утвердили в Спецкомитете и одобрил Иосиф Виссарионович. Тут уж, как говорится, вперед и с песней! Попрощавшись с женой и дочками (жить им там пока было негде), Славский солнечным июльским утром вылетел спецрейсом в Челябинск, а оттуда – в Кыштым. Его ждал бой не менее важный, чем шесть лет назад за «авиационный» алюминий под Свердловском.
И проявить предстояло всю свою незаурядную инженерную смекалку и организаторский талант. А заодно – что уж греха таить – грубую волю, не стесненную условностями. Оба этих полюса ярко проявились на строительстве будущего ко мбината «Маяк». Что понятно: экстремальная атмосфера стройки вытаскивала на поверхность и лучшие и худшие качества. И умные люди это понимали.
В этом смысле весьма примечательны и важны воспоминания человека, работавшего при рождении завода № 817 (будущей «Сороковки» и «Маяка») бок о бок со Славским – инженера-энергетика, кандидата технических наук, в будущем – Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинской и Ленинской премий, директора химического комбината и всего ПО «Маяк» Бориса Васильевича Броховича.
Отношения у них со Славским сложились «своеобразные». А если прямо сказать – осложненные прямыми конфликтами, в которых виноваты бывали обе стороны. При этом Брохович, рассказывая о Славском в нескольких своих книгах воспоминаний наименее «панегирично», поднимается в итоге над понятной пристрастностью, рисуя живой образ мощного руководителя и выдающейся личности.
Знакомство их началось еще в столице, до назначения Славского директором комбината. «Я познакомился с Е.П. Славским в Москве, когда был вызван к нему для утверждения начальником отдела оборудования УКСа завода 817 в г. Челябинске (базы-10), – пишет Брохович. – Славский мне представился крупным мужчиной, с несколько необычным лицом, высоко сидящими глазами. Мне он показался человеком с твердым характером, но совершенно невыдержанным. Сначала разговор был доброжелательным. Ефим Павлович сказал: – Ты попал в рай: по три месяца будешь отдыхать в Крыму и на Кавказе, лишь работай как следует.
Но когда я попросил не назначать меня, так как я хочу поступить в аспирантуру в институт Кржижановского и что в 30 лет идти в снабженцы мне не хочется, нет навыков для такой работы, Ефим Павлович вышел из себя. Он не принял мои доводы, начал кричать: – Работать все равно будешь, под конвоем водить будем. И Славский утвердил в этой должности меня» [40. С. 9—10].
Дает он и яркий экспресс-набросок внешности Ефима Павловича, детали которого, впрочем, также кое-что говорят о характере человека:
«В это время Славский был цветущим шатеном высокого роста, плотного телосложения, с волосами на пробор, всегда в чистой рубашке с галстуком, чисто выбрит, большой белый накрахмаленный носовой платок, вытаскиваемый им, очки. Слегка прищуренные внимательные глаза».
