— Потом, — она опустила подбородок и посмотрела на него через очки, скорбно поджав губы, — умирает император Священной Римской империи, престарелое ничтожество по имени Маттиас. Он был не только император, но и католической король большей части протестантской Богемии. Короля Богемии избирали, по крайней мере теоретически, и когда эрцгерцог Австрии — ярый приверженец католицизма, который, безусловно, должен был стать следующим императором, — добился для себя богемской короны, группа аристократов-протестантов в Праге восстала и выбросила из высокого окна Пражского Града наместников эрцгерцога...
— Пражская дефенестрация, — сказал Пирс. Давным-давно на телевидении у Акселя спросили: «Каким словом мы называем событие, произошедшее в Праге в 1618 году и начавшее Тридцатилетнюю войну, и что оно означает?» Дефенестрация, выбрасывание-из-окна[198]. — Ради бога.
— Тогда богемцы обратились к Фридриху и выбрали его королем. И он согласился. И ровно одну зиму, пока собирались императорские войска, а немецкие протестантские князья колебались и спорили, и даже Яков в Лондоне ваще не предлагал помощи, они оба, Фридрих и Елизавета, царствовали в Пражском Граде. Потом императорские войска разгромили армию Фридриха в одном жестоком и коротком сражении. Наголову. Он едва смог спастись, его царствование закончилось, он и его королева отправились в изгнание, и все стало так, как будто ничего и не было. А вскоре разорили и его родную страну. Так началась Тридцатилетняя война, первая общеевропейская война.
И вот вопрос: почему он поступил так? Почему он думал, что сможет удержать корону? И почему остальные думали так же? Ответ на вопрос приведет вас прямиком к символу и бедному Джону Ди.
Она сказала это так, как будто очень хорошо знала ответ и ее сестра — тоже; та опустила вязание и сказала — как персонаж в пьесе, который просвещает публику, рассказывая другому персонажу то, что оба они очень хорошо знают.
— Да, но разве не бедный Алексис впервые поставил перед тобой этот вопрос? И побудил
— Алексис, — сказала дама, задумчиво коснувшись пальцем подбородка. — Для своего Словаря. Ты так думаешь?
— Да. — Ее вязание заметно удлинилось.
— Как давно это было, — сказала дама, рассматривая Пирса. — Я так мало знала.
— Неужели вы имеете в виду, — наконец выговорил Пирс, — автора по фамилии Сент-Фалль? Алексис Пэн де Сент-Фалль.
Дама Фрэнсес мигнула.
— О, вы его знали?
— Нет. То есть я с ним не встречался.
Дама Фрэнсес вопросительно наклонилась к сестре, которая громко сказала: — Он его не знал.
— Бедный старый друг, — сказала Фрэнсес. — Я знала его, не очень хорошо, но довольно долго. Да. Вы ведь о нем говорите. — Она подошла к книжным полкам и вытащила большой том в переплете из искусственной кожи, с символом монады на корешке.
— Он часто приходил в институт, — как во сне сказала она, открывая книгу. — Тогда я только начала работать там, и он еще был здоров. И всегда занят: подбирал ссылки и делал заметки. Для своих книг. Хотя написал только одну.
За всю свою жизнь Пирс видел три экземпляра Словаря: этот, ее; до того — в бесплатной библиотеки Блэкбери-откоса, который достаточно часто брал Феллоуз Крафт; а еще раньше экземпляр, который ему без спроса прислала на дом библиотекарша из государственной библиотеки в Лексингтоне, Кентукки, женщина безусловно типа Йейтс, с цепочкой на очках.
— На самом деле он ваще был не ученым, — сказала дама, — а кем-то вроде антиквара, галки, подбирающей блестящие кусочки здесь и там, все, что привлекает ее любопытство. Он и выглядел, как галка. В любом случае, так представлялось мне тогда. Я была очень молода.
Пирс, не в силах усидеть, вскочил на ноги и подошел ближе к даме, переворачивающей страницы Словаря. Вскоре она дойдет до Невидимой Коллегии[199].
— Я думаю, он тебе немножко нравился, — сказала ее сестра, опять берясь за вязание. — Как и многие из тех, кто был постарше.
Фрэнсес закрыла глаза, чтобы не слышать ее, и продолжила:
— Скорее мы просто были на связи. Но позже он перестал появляться, и я узнала, что он занимает две комнаты в Ноттинг-хилле. С того времени я заходила навестить его, если это было удобно. Приносила мясной бульон. Брала для него книгу. Для его исследований. — Она улыбнулась: очень нежная и понимающая улыбка.
— Записки, — сказала ее сестра. Ее шарф стал настолько длинным, что мог задушить ее саму.
— Он писал мне записки. Своеобразные короткие записки о пустяках. Недавно я нашла их в ящике, скрепленными вместе — я, знаете ли, сама из клана галок, — и мне показалось, что по ним можно восстановить его историю, они как ключи из «охоты на мусор»[200].
Она закрыла книгу, возможно не заметив, что рот Пирса открыт, а указательный палец направлен на одну статью с картинкой; потом вернула книгу на полку, хотя и не туда, откуда взяла.
