Эгипет. Том 2 полностью

Весь прошлый год Иоганн Валентин втайне изучал Великое искусство превращения, которым, как говорили, Братство занималось во многих местах; ему, по-видимому, приказали изучить алхимию, если он хочет стать одним из них, если, конечно, они вообще существовали; он хотел понять, сколь далеко в Натуру простирается его познание. Его мать сама была фармацевтом и создавала materia medica^[256]; он, еще ребенком, стоял рядом с ней, когда она работала с перегонными кубами и печами, но сейчас ему не хватало мужества в одиночку зажечь физический огонь и смешать физические alchymia^[257] в физических перегонных кубах, начать мучить materia^[258] и поставить атенор^[259] в физическую печь. Однако он был уверен, что это не единственный способ работать с Искусством. Сердце — та же печь, а мозг — атенор. Так что, этот знак, эта stella hieroglyphica, на которую он смотрел, могла сама быть précis^[260] или сокращенным изложением всего Искусства. Это математические кости гомункула, нарисованный человечек, которого нужно одеть в плоть, и этой одеждой является Работа, а объектом и целью — Личность, получающаяся в результате.

Однако в пронумерованных цифрами и буквами параграфах Consideratio не было никакого рассказа. Превращение, происходящее в огне или в сердце (подумал Андреэ) выше любого рассказа. Так что, если ему нужен рассказ, он должен написать его сам.

И он напишет его сам. В его собственном сердце произошло болезненное и приятное превращение — и он должен написать рассказ, отсутствующий на этих страницах. И каждая глава в нем будет рассказывать еще один кусочек истории, истории о том, как разделенный человек был собран заново, пока не настанет неизбежный счастливый конец.

Но он не будет метать свой жемчуг перед невежественными свиньями: в своей истории творений Искусства он не откроет этих творений никому, за исключением тех, кто уже знает их. Для всех остальных это будет веселый шуточный рассказ. Ведь говорят, что озорная история Апулея, «Золотой Осел», на самом деле является рассказом о превращении в виде комической повести, которой никто не обязан верить.

Иоганн Валентин Андреэ, лютеранский пастор из Тюбингена, положил рядом с собой Consideratio, чтобы тот направлял его, сел за стол и начал писать комедию или ludibrium^[261] («потому что мое вображение столь сильно поразила игра английских актеров», скажет он позднее). Он написал заглавие: «Химическая свадьба Кристиана Розенкрейца». Брат К. Р. К. — это герой и автор; отныне его имя открылось миру; он Кристиан Розенкрейц, уже немолодой, но еще не рыцарь; в начале пьесы или ludus^[262] он молится, готовя свое сердце к празднику пасхи, и тут начинает дуть ветер, сильный ветер, ужасный ветер^[263]:

Поднялась настолько ужасная буря, что, казалось, весь холм, на котором стоял мой маленький дом, вот-вот развалится на части; однако неоднократно зрел я, как Диавол делает подобные кунштюки (ибо Диавол часто пытался искусить меня); и только укрепил я свое сердце и вновь отдался размышлениям, как почувствовал, как кто-то коснулся меня сзади.

Так перепугался я, что даже не решился повернуться. Тем не менее тщился я остаться храбрым и спокойным, как подобает мужу в моем положении. И тут ощутил я, как меня дергают сзади за платье, опять и опять, и наконец осмелился обернуться. И тут увидел я прекрасную восхитительную деву в небесно-голубом одеянии, усеянном золотыми звездами. В правой руке она держала трубу из чеканного золота, на которой было выгравировано имя — легко прочитал я его, но мне все еще запрещено произносить его вслух. В левой дева держала большую пачку писем, на всех языках, которые она должна была разнести по всем странам; были у нее и большие красивые крылья, имевшие множество глаз, как у павлина; сии крылья легко могли поднимать ее вверх и нести вперед так же быстро, как орлиные. Должен был бы я усмотреть и другие ее чудеса, но провела она со мной совсем короткое время, а я был так поражен и испуган, что больше ничего не увидел. Как только повернулся я к ней, перебрала она письма, выбрала одно, маленькое, и почтительно положила его на стол; затем, не проронив ни единого слова, взлетела. Поднявшись, издала она на своей трубе такой могучий звук, что весь холм отозвался на него эхом, и добрую четверть часа после этого не мог я слышать собственные мысли.