Эгипет. Том 2 полностью

Если бы весь мир был сделан из букв и имен, тогда текст, появившийся как из-под земли, мог бы взорвать его, войти в его ткань, как зародыш или зерно, толкать его сразу назад и вперед, к прологу и эпилогу, и изменить его смысл. Так и случилось в Европе в 1615 г., когда появились тексты Розенкрейцеров, с их фантастическим происхождением и алфавитными пророками, или должно было случиться, если бы мир действительно состоял из букв и имен, а не из твердой материи. Сейчас никто не может объяснить, почему именно эти тексты, в отличие от всех остальных буйных пророчеств, зашифрованных романов, политико-химических аллегорий и религиозной полемики того времени так подействовали на воображение современников. Никто не знает, откуда появились первые два, кто написал их и почему, и чего он хотел добиться. Единственное известное нам имя — Иоганн Валентин Андреэ, лютеранский пастор из Тюбингена, который говорил, что действительно написал «Химическую Свадьбу». Позже он сожалел об этом и говорил, что лучше бы он этой книги не писал.

Позже.

В маленьком городке под развалинами Гейдельбергского замка Пирс читал даму Фрэнсес, которая знала все о Кристиане Розенкрейце, Иоганне Валентине Андреэ и «Химической Свадьбе», рассказывавшей об основании Братства Златого Камня и о свадьбе, происходившей среди магических садов магического замка, охраняемого львом. Там есть фонтаны, по описанию похожие на гейдельбергские. Там есть посвящение в рыцари, немного похожее на то, которое прошел настоящий Фридрих, когда его посвящали в настоящий орден Подвязки в настоящей яковианской Англии. Там есть пьеса, по описанию похожая на те, которые английские актеры привезли в собой в Германию, и внутри этой пьесы еще одна. И смотрите — в книге дамы Фрэнсес была перепечатана страница из «Химической Свадьбы» — женщина, покрытая чем-то вроде неба и звезд, передает приглашение на свадьбу; рядом со словами Sponsus и Sponsa находится грубый знак, выглядящий как монада, и в британских изданиях, конечно, ставший монадой, изобретением или открытием Джона Ди.

Так что она права, и роман Иоганна Валентина безусловно повернут в сторону Англии, старого английского волшебника и блестящей пары, которую благословил Шекспир, к их объединившимся львам^[268] и к надеждам, которые англичане возлагали на мудрое объединение династий, свадьбу Темзы и Рейна. Но что, если воображение может сделать больше? Быть может, он надеялся, что история, рассказанная о чудесной и многообещающей свадьбе, может изменить ее природу в прошлом, сделать свадьбу намного более чудесной; что, если правильный язык, описывающий эту более чем удивительную вещь, в силах изменить все описанное, даже если оно уже произошло? Гематрия: изменение уже существующих вещей при помощи изменения букв, составляющих их настоящие имена, которые впервые вызвали их к жизни.

А потом выйти из этого мгновения и пойти по новому пути.

Пирс привык думать, что магия — и истории, заставляющие магию работать — устроены совершенно противоположно тому, как устроены истории в литературе. Судя по его читательскому опыту, мировая литература устроена одинаково: одна конкретная пара с конкретной судьбой олицетворяет собой все пары, их любовь, потери, борьбу; Мальчик встречает Девочку, Мальчик теряет Девочку, Мальчик получает Девочку или нет. Но в магии эта всеобщая, универсальная пара — в алхимии Sponsus и Sponsa, которая незадолго до конца бесконечной Работы беременеет Ребенком, который есть Камень — является одновременно каждой из этих конкретных пар: Адамом и Евой, Солнцем и Луной, Золотом и Серебром, Активом и Пассивом, медной Венерой и железным Марсом, Богом и Марией, тобой и мной, всеми нами на протяжении поколений. И то, что они делают, они делают через всех нас, и плод их союза предназначен для всех нас: все будут обладать им, как только он появится. Если когда-либо появится.

Так что не будет категориальной ошибкой отождествить одну пару — одну королевскую пару, которую мог видеть весь мир — с этой всеобщей парой, которая должна породить Камень. Поскольку ее можно отождествить с любой парой. Вот что сделала «Химическая Свадьба», и Елизавета и Фридрих стали ею, или Ею.

Однажды Бо Брахман сказал ему (что с ним стало, где он сейчас?), что истории нет. Мир, сказал он, что-то вроде голограммы: сломай фотопластинку, на которой записана голограмма, и окажется, что каждая ее часть содержит весь образ, и ты увидишь его в свете лазера. И каждая часть каждой части, вплоть до самого маленького, еле различимого кусочка. Таким же образом (сказал Бо) наша исходная ситуация представлена в каждом бесконечно делящемся мгновении всех сменяющих друг друга ситуаций, но (сказал он и улыбнулся) нужен особый свет, чтобы увидеть ее.