Долгое время Пирс сидел у стола, лежал на кровати или стоял в огороженном стенами саду, а продолжение этой истории развертывалось перед ним, или внутри него, так отчетливо, как будто он читал ее на страницах рукописи. Он сидел, лежал, стоял и смеялся, пока вечные колокола опять не позвали братьев на молитву.
Исключительно странно, подумал Осел, думать о том, о чем он думает, или думать вообще, потому что, насколько он мог вспомнить, он никогда не делал такого в своей жизни; и он также никогда не пытался что-то вспомнить.
Он, никогда не считавший себя тем, у кого есть личность, обнаружил, что думает, будто обладает сразу двумя, старой и новой, и они никак не могут договориться, как идти вперед. Они не сошлись или не могут договориться, как вообще ходить. Он не думал ни о чем, когда бежал на волю, но, убежав подальше от городских толп, наконец, остановился отдохнуть, усталый, но возбужденный: пена на губах, бока дрожат; и потом, когда он приказал себе идти дальше, он не смог вспомнить, как это делается. Переступал ли он двумя ногами, которые слева, а потом двумя, которые справа? Или всеми четырьмя по очереди, как четверо людей, несущих тяжелый ствол дерева? Или правой передней и левой задней одновременно, а потом другой парой?
Он стоял на дороге без движения, не в состоянии выбрать один из этих вариантов, и не знал о крестьянине и его сыне, появившихся сзади, хотя выпученные глаза должны были предупредить его о них. Мужчина схватил его за поводок, и в то же мгновение сын накинул уздечку на его недоумевающую голову. Тут он мгновенно сообразил, что надо делать, хотя и было уже поздно: он уперся всеми четырьмя копытами в дорогу и заартачился; мужчина толкнул его сзади, и он брыкнулся, а потом вывернул большие губы наружу и так громко заревел, что женщины выглянули из дверей и стали с удовольствием смотреть за состязанием. Наконец старик сходил за пучком морковки, а тот, кто помоложе, за палкой, и ослик вспомнил, что сегодня он пробежал много миль и ничего не ел. Он попытался схватить морковку зубами — крестьянин, конечно, отдернул ее и отнес подальше, искушая его попробовать опять. Вот так, между
Хозяева бывают мягкими или жестокими, но только не хорошими; лучше всего вообще не иметь хозяина. Осел очень быстро узнал, что в этом мире нет никого, кто не был бы его хозяином, никого, кто не имел бы права бить, подгонять, оскорблять и обижать его, лишать грубой еды и заставлять работать до изнеможения. И он все время старался избежать самого худшего, которое постоянно маячило перед глазами: в глиняном дворике стояла маленькая мельница,
И он носился, лягался и мотал большой головой, как игривый щенок, надеясь, что его сочтут непригодным для колеса; нагруженный тяжелыми корзинами или вязанками хвороста, больно коловшими шкуру, он пытался быть терпеливым и кротким, ибо не было большего бремени, чем слепое путешествие в никуда; в голове всплыло имя — Сизиф, но он долгое время не мог вспомнить, кто это такой.
Не мог вспомнить. Его гигантская память, бесконечные коридоры и башни, в которых упорядоченными рядами хранились факты о том, где кто что когда кому как почему сделал, просто не могла переместиться в маленький ослиный мозг, где он сейчас находился; сильное сердце осла не могло зажечь его или осветить все его закоулки. Неоднократно в первые дни после побега Осел, не способный вспомнить вещь, имя, место или картину, для чего раньше надо было только поднять указательный палец, которого теперь у него не было, подумывал о самоубийстве: упасть в какой-нибудь овраг, прыгнуть в реку или съесть яд — все что угодно, только не огонь. Но на его ежедневном пути не было никакого оврага, река текла очень далеко, и еда, которую он ел, не вредила ему. То, что не смогла сделать с ним Святая Палата, он и сам не мог сделать с собой.
