Эгипет. Том 2 полностью

Они засмеялись, потом зааплодировали, и их глава или, во всяком случае, самый толстый среди них вынул из своего мешка грязную книгу, без обложки и с потрепанными страницами и, когда все засмеялись еще больше, показал ее, и Осел заметил на безымянном пальце человека кольцо с вырезанным на нем странным символом; он был уверен, что помнил его, или когда-то понимал, или сможет понять в будущем.

Актер перелистал страницы, нашел нужную и положил книгу перед ослом; тот посмотрел на нее и понял, что может прочесть ее, и изумленно вздрогнул, потому что эту историю сочинил он сам:

«Однажды я пасся на обрывистом и каменистом берегу. Влекомый желанием попробовать чертополох, который рос по обрыву слишком низко для того, чтобы можно было без опасения вытянуть шею, я захотел, вопреки рассудку и здравому природному инстинкту, спуститься к нему, но сорвался с высокой скалы. Тут мой хозяин увидел, что купил меня для воронья.

Освобожденный от телесной темницы, я стал блуждающим духом без телесных органов. Я заметил при этом, что, принадлежа к духовной субстанции, я не отличаюсь ни по роду, ни по виду от всех других духов, которые при разложении разных животных и сложных тел переходят с места на место. Я увидел, что Парка не только в области телесной субстанции создает с одинаковым равнодушием тело человека и тело осла, тела животных и тела, считающиеся неодушевленными, но и в области субстанции духовной она относится равнодушно к тому, какова душа — ослиная или человеческая, душа, образующая так называемых животных, или душа, находящаяся во всех вещах^[341]».

Эту историю, «Cabala del Caballo Pegaseo», он сочинил много лет назад; ее перевел с итальянского на английский его друг и последователь Александр Диксон, который так сильно скучал по нему после его отъезда из Англии и который не заработал ни пенни на этой маленькой книжке, на чьем титульном листе его имя стояло под именем автора, с добавлением оксфордской степени и даты (1599). С удивлением и жалостью Осел изучал книжку, придерживая страницы неудобными передними ногами, и ему хотелось скорее съесть их, чем прочитать. Как она попала в руки труппы? Как Осел смог прочитать ее своими слабыми ослиными глазами и понять прочитанное? Каким образом Том — усмехающийся глава актеров — заполучил кольцо на пальце, именно это кольцо с именно этим символом? И почему Осел, как обратили внимание актеры, носит тот же символ на своей спине, где у всех других ослов находится символ Христа? Как так получилось? А ведь без этих чудес — а так же и всех других, бывших и будущих — не было бы истории, которую можно рассказать, без истории нет и слушателей, каждый актер это знает.

В течение года труппа (после рассказа Осла о том, что он смог вспомнить, они называли себя I Giordanisti^[342]) странствовала по Верхней Германии, играя пьесу «Превращения Осла Онорио, Скакуна-Каббалиста», частично по-немецки, частично по-итальянски, частично по-английски, но главным образом на всеобщем языке движений. В университетских городах Онорио превращался в Аристотеля и Пифагора, в Грамматика и Схоласта, и студенты, легко покоряемая публика, восторженно выли. Также они играли «Луций, или Жизнь и Приключения Золотого Осла» по книге Апулея; спектакль мог включать, или нет, сцену, в которой бедного Луция соблазняла матрона, но всегда включал финальное превращение Луция-осла в Луция-человека под воздействием нежной силы всевидящей Исиды, завернутой в небо и звезды.

Успех был ошеломляющим, что и неудивительно; в конце концов, Осел — или живший в нем разум — начинал свою писательскую жизнь с чего? С пьесы. На самом деле, с комедии, Il Candelaio^[343]. И с тех пор заставлял людей, и не только, разговаривать в своих книгах, диалогах и поэмах — глупцов, философов, педантов, богов и богинь.

А потом ветер переменился. Возможно, им следовало быть более осторожными; возможно, им следовало избегать Апулея, этого пользовавшегося дурной славой мага; возможно, им не следовало так быстро становиться настолько знаменитыми.