Эгипет. Том 2 полностью

Шли дни и месяцы, сменяли друг друга времена года, он пытался сохранить внутренний календарь, отмечая каждую полную луну воображаемым белым камнем, но, когда он пришел посмотреть на них, оказалось, что все камни разбросаны. Каждую ночь он пытался отложить клочок сена, но или затаптывал его ненароком, или съедал по рассеянности.

Так прошел год, за ним другой и третий. Когда-то он восхвалял asinitá^[332], терпение ослов, их трудолюбие, неуступчивость, а также их грубость; восхвалял как обладателей божественной мудрости, которая должна возвести их на небесный престол. Но это была игра, пьеса, ludus^[333] или ludibrium^[334], написанная без нынешнего опыта, который, казалось, будет длиться всегда, пока его бедная душа, получив свободу, не будет пастись на сочных бессмертных травах Элизиума. Он начал молиться, чтобы идиотизм ежедневной работы позволил ему забыть о том, что он был человеком, что в нем живет человеческий разум; он страстно желал не знать ничего, совсем ничего. И тут, когда им полностью овладело отчаяние, его судьба изменилась.

Крестьянин, который первый нашел его, поссорился с собственным сыном, и однажды, когда животные глядели, не понимая, (все, кроме одного) на двух людей, гораздо больших скотов, чем те, кто глядел на них, люди выхватили ножи, и сын убил отца, после чего его увезли, чтобы повесить. Владелец поместья снес дом и отдал землю церкви, грозным духам, кому угодно; перекупщики пришли и выставили на продажу все движимое имущество, более или менее ценное. Осла вместе с остальными животными пригнали на ярмарку и продали торговцу.

Галантерея, шелк-сырец, ленточки или zagarelle^[335], которые юноши дарят девушкам, золотые и серебряные нитки, испанские шляпы из испанского Неаполя^[336] — все это торговец перевозил с ярмарки на ярмарку: когда одна закрывалась и ее прилавки разбирали, он всегда знал, что открывается другая, находящаяся в дне пути. Иногда он приобретал большую партию товара — сыра, миндаля или кож, — которую можно было с выгодой продать на следующей ярмарке, и еще пару мулов, чтобы нести его; потом он опять продавал их. Вечно занятый пухлый человек, то раздражительный, то веселый, умевший на пальцах складывать, умножать и вычитать сотни soldi^[337], и в голове переводить меру и вес свинца, шелковой ткани и перца одной области в меры следующей, в которую он направлялся.

Однако нового маленького ослика он сохранил и, весело и немузыкально насвистывая, нагружал на него целую гору товаров. Как бы Осел ни ненавидел каждое утро, новые ожидания и новую дорогу, он, тем не менее, не ходил по кругу, и уже за это не мог презирать нового хозяина. Когда он дремал, стоя днем рядом с хозяином или в одиночестве во дворе гостиницы ночью, он заставлял свой мозг вспоминать и вспоминать; он разрабатывал сильную челюсть, которую Самсон использовал как оружие, и толстый грубый язык, такие не подходящие для того, что нужно было сделать. Идя по дорогам и тропам через горы из Папского государства в республику Венецию, с ярмарок в Реканати и Сенигаллии на ярмарки в Бергамо и Брешию, он бормотал, вздыхал и стонал во все горло, пока хозяин сильно не ударил его в раздражении. И вот тогда, на скалистой горной дороге, когда они спешили попасть в город до заката, он, внезапно и непреднамеренно, наконец сумел сказать:

«Мой груз неуравновешен. Если ты его не подвинешь, я охромею».

Мы удивляемся значительно меньше, чем предполагаем, когда слышим, что животные говорят. В конце концов, они делают это в наших снах, и потом, уже наяву, нам кажется, что хорошо слышим их мысли. В Библии написано, что, когда маленькая ослица Валаама внезапно обратилась к нему, сказав: «Что сделала я тебе, что бьешь ты меня вот уже третий раз?»^[338], Валаам не удивился и ответил: «За то, что ты издевалась надо мною»^[339].

Так и торговец, оглянувшись вокруг и поняв, что только осел, с мольбой глядевший на него, мог это сказать, просто перераспределил груз на его спине.

«Так лучше?» — спросил он насмешливо, как будто подзадоривал осла, чтобы тот заговорил опять. Но Осел промолчал, удивленный и внезапно настороженный. И оба пошли дальше.

Однако в ту же ночь, когда торговля закончилась и торговец готовился спать на земле, не уходя с ярмарки — иногда он так делал, если ночь была тихой и теплой, а товары тяжелыми, — Осел рассказал ему или попытался рассказать, почему он может говорить, хотя тогда и не открыл, что не всегда был тем, кем кажется теперь, что могло быть опасным.