Мы знаем, что в этой теплой комнате в канун дня Св. Мартина у молодого Рене было несколько сновидений — на самом деле три — показавшиеся ему крайне важными. Ему приснился очень сильный, все искажающий ветер, школа и часовня, к которой его толкает ветер; потом подарок — сладкая заморская дыня; и, наконец, энциклопэдия всех наук, превратившаяся в книгу поэм. Он попытался прочитать поэмы, но они (как часто бывает во сне) все время изменялись, а та, которую он искал, исчезла. Одна из поэм Авсония[425] начиналась с пифагорейского выбора:
Это правда, это записано[427]. Проснувшись, он почувствовал, что мир исказился, наполнился странными искрами или огнями, которые он видел в своей комнате. Он опять заснул и, проснувшись утром, понял, что Бог открыл ему истину, которую придется развивать всю жизнь, но которая, в конце концов, превратится в непреложный факт. Он решил, что посланные ему сны должны заставить его осознать свои грехи, о которых, кроме него, не знал никто. Тогда он подумал о Деве и поклялся, что, если сумеет, совершит паломничество в ее усыпальницу в Лорето[428]. Вполне возможно, что он уже был на дороге в Италию, когда вместо этого решил присоединиться к католической армии, идущей на Прагу на сражение против Зимнего короля и Снежной королевы.
Битва за конец мира продолжалась недолго. На рассвете Рене и императорская армия запели «
Легкий ветер, способный размешать желтый туман, но не разогнать его. Ветер юный и неопытный, изучающий свое назначение и свою работу, но пока дующий без цели; ветер, который носился вместе с самыми большими в мире медленно движущимися потоками воздуха с запада на восток, от Альбиона к Средиземному морю, над горами Баварии, блуждая и удивляясь. Когда он задул более ровно, день над Белой горой стал яснее. Но не свет дня: стало яснее то, чем этот день
Маленький ветер. «Первый ветер принесет время, — сказала ангел Джону Ди, — второй унесет его обратно».
Солдаты-протестанты, занимавшие высоты, почувствовали его первыми, подняли к нему головы и носы, чтобы понять, с какой стороны света он дует. Различные неземные войска, стоявшие позади них, тоже почувствовали его и оглянулись, чтобы посмотреть, кто — или что — приближается к ним сзади. Не зефир, они знали. И были поражены, когда ветер подхватил их и унес прочь, одного за другим, как метла, из «того, что есть» обратно в «то, что было», навсегда. В мгновение ока эти силы исчезли, обратились в ничто — ибо все они, в сущности, и были ничем, меньше, чем ничем, просто
Богемцы и их союзники, хотя и занимали более сильную позицию, быстро дрогнули и испарились, как будто все это было спектаклем и теперь он окончился. Анхальт, хрипло крича от ярости и страха, пытался мечом остановить бегущую толпу, но безуспешно. Находившиеся в городе солдаты и горожане заперли перед ними ворота, оставив их лицом к лицу с наступающим врагом, и весь день и весь вечер король и министры спорили, что делать дальше. Звучали упреки, лились слезы. Предводители богемцев просили, умоляли, кричали, что город нужно сдать, иначе враг проломит стены и предаст его мечу; король обругал их за трусость — и был поражен, когда его обругали в ответ. Он преклонил колени, умоляя Всевышнего о помощи, но никто не опустился на колени вместе с ним; он вышел из комнаты, упал в объятия жены, и она (в ужасе от его страха, самого глубокого чувства, которое она когда-нибудь видела на его лице, глубже, чем любовь, глубже, чем вера) увидела, что не осталось ничего, ничего, кроме бегства. Плачущий Анхальт сказал то же самое.
