Эгипет. Том 2 полностью

И тогда, наконец, произошло Великое Восстановление, не все сразу, не без издержек и сожалений, но повсюду: обратная революция, чудесное обратное сальто, сделанное, чтобы развернуть мир, как галеон, и направить его опять в Золотой Век, лежащий в прошлом, в начале, но который сейчас можно найти, ибо пришло время, которое много лет назад предсказал в Эгипте Триждывеличайший Гермес: постепенное возвращение всех добрых вещей по воле Господа. Или при помощи богов, как сказали бы джорданисты, понимая под богами не что иное, как основания мира, основные принципы божественного плодородия, бесконечного и упорядоченного. Основания, которые заставили все вещи быть именно такими и одновременно сделали их способными меняться, основания, которые действуют сейчас и будут действовать всегда, и только потому, что они могут: мы называем их богами, ибо они внутри нас, ибо они создали наши тела и души, ибо мы давно узнаем их лица, ибо мы любим и боимся их, и нуждаемся в них, каждый из нас.

Вот так мир и стал таким, каким мы хотели. Этот мир, наш огромный чудесный мир, и наше благотворное солнце, Солнце-Аполлон, которое с тех пор стало больше и добрее; вокруг него с любовью кружатся огромные добрые существа, такие же, как наша Терра — со временем наши аэронавты обязательно посетят этих животных на своих крылатых кораблях, которые поднимутся в воздух и выше лунной сферы при помощи Воли и ее кузена Эроса. Наши моря кишат метаморфозами; в наших пещерах, под присмотром одиноких дэмонов, растут огромные драгоценные камни; наши многобашенные города обнесены крепкими стенами, многобашенные, обнесенные стенами города защищают их собственные genii^[417]; в наших знаменитых университетах и аббатствах не запрещена никакая мудрость и ошибки наказываются разве что смехом. Наши многочисленные любимые народом монархи, короли и императоры удерживают свои безобидные вымышленные империи, просто сидя в их центрах, как пчелиные матки; их питают маточным молочком мудрые маги, которые могут вытаскивать из разжиревших сердец правителей алфавит всех хороших вещей: Мира, Изобилия, Справедливости, Наслаждения, Мудрости и Удобства. Не более, чем знаки, да: но знаки — пища и еда для нас; на самом деле они — вся пища и еда, которая нам требуется: всем нам, находящимся здесь.

А потом произошло вот что: двадцать лет назад Джордано Бруно отказался бежать из папской тюрьмы в Риме и в беспамятстве бродить по миру на четырех ногах.

«Нет, — сказал он своему серому посетителю, который, казалось, стал старше за годы их бесед, старше, хотя и не мудрее. — Нет».

«Тогда ты должен подписать бумаги, отречения, исповеди, признания — все, что они потребуют подписать. Иначе они сожгут тебя».

«Нет, никогда. Если я так поступлю, то их маленький мир просуществует еще много столетий, ибо не найдется философа, который отважится громко и отчетливо сказать им нечто противоположное и поступить согласно своим словам. Если я докажу, что они имеют власть только над этим скоплением атомов, которое они могут, если им захочется или потребуется, использовать или рассеять, тогда другой человек сможет набраться мужества. В конце концов они перестанут. И со временем люди будут смеяться над их запретами законами буллами анафемами».

«Мне не кажется удачным твой выбор — пойти и сгореть за это».

Бруно не нужно было смотреть на посетителя; он и так знал, что тот бросил вызов, поддразнил или даже благоговейно похвалил. Богов поражают люди, которые делают, говорят или ищут то, что уничтожит их; ведь даже боги, убивающие их, всегда могут сказать, что ошиблись в этом, хотя чаще всего не ошибаются.

Когда-то Джордано Бруно написал длинную эпическую поэму «Изгнание торжествующего зверя», озадачившую инквизиторов, — рассказ о собрании всех богов, на котором, видя себя постаревшими и непривлекательными, они поклялись перестроить небеса и сделать все заново, но так и не смогли договориться, как это сделать. И — к счастью для нас — они отступились.

Те люди, которые хотят осуществить такое же всеобщее преобразование — переделать весь огромный мир, для того чтобы в итоге все люди стали навсегда счастливы, — тоже должны отступиться. И не потому, что это невозможно сделать: вероятно, никакой человек, или люди, или люди и другие существа, никогда не станут настолько могущественными, что смогут это совершить, но Бруно был убежден, что нет предела силе души, которая желает и способна отказаться от всего ради своей цели — от собственной личности, свободы, мира, лестной любви и естественного произведения потомства. Но мудрый даже не пытается, ибо гибель намного вероятнее славы: ударяя по большому мячу невозможно заранее знать, куда он отскочит и как далеко укатится.